«Яжмать» - пуленепробиваемая броня, самый надёжный фасад. Если что, фасад собирается в подушку безопасности.
Для конспирации её мать заменим жабой, с которой приходится делить одну песочницу. Она продолжает жрать, мне остаётся только ржать. Над ней, как над той, которую черти в чуме за ноги таскали. Я уже смирилась – от них мне век не избавиться. Из книги в книгу, из года в год кочуют особи, которым вручили счастливый билет. Вместо того, чтобы строить что-то стоящее, хотя бы кирпичик поднести для фундамента условного прекрасного будущего, они меняют только свой фасад, голову засунув в зад…
Я такая смелая и дерзкая, пользуюсь ими не раз, не два, потому что уверена, что они мою писанину никогда не прочтут. Ладно, чумная, она по-русски ни бум-бум. С жабой мы в одной песочнице вроде барахтаемся, да она из-за принципа или гордости не откроет ни одну мою книгу. Моя не в счёт, хотя бы Бродского бы чтила постольку, поскольку она тоже работает со словом. Я бы вклинила сюда отрывок из нобелевской речи поэта от 8 декабря 1987 года, где он называет преступлением не-чтение книг, сама оказалась с преобладающим большинством. «Положение, при котором искусство вообще и литература в частности является достоянием (прерогативой) меньшинства, представляется мне нездоровым и угрожающим. Я не призываю к замене государства библиотекой – хотя мысль эта неоднократно меня посещала – но я не сомневаюсь, что, выбирай мы наших властителей на основании их читательского опыта, а не основании их политических программ, на земле было бы меньше горя. И среди преступлений этих наиболее тяжким является не цензурные ограничения и т. п., не предание книг костру. Существует преступление более тяжкое – пренебрежение книгами, их не-чтение. За преступление это человек расплачивается всей своей жизнью: если же преступление это совершает нация - она платит за это своей историей».
Благодаря фасаду под стать времени и месту, жабу нашу «все» уважают. Все благодарности в дорогой рамке выставляются для виртуального жабьего фасада. Смотрите, завидуйте, я – «яжабаматьвашу». Речь пока не о ней. Пусть спокойно доедает свои оладьи в топлёном масле с дикой земляникой.
Живо представляем узкое пространство с темно-синими стенами, где красуется надпись всех времен и народов «Куй, пока горячо». Куют по всему миру, но предусмотрительно вводим уточняющую ремарку, что дело было в прекрасной России прошлого в суровую зиму 200* года. Для зимы сойдёт и такая каморка, бывший туалет общественного заведения, которое было популярным в позднесовковые времена прошлого века. После расформирования учреждения всё имущество было ликвидировано в рамках специальной процедуры. Приватизировано, распределено, растащено. Кому достался унитаз, история умалчивает. Унитаза нет, туалет остался.
Недолго здание пустовало. Оно подверглось самозахвату. В каждой комнате по семье. Семья – ячейка общества. Если она многодетная, одной комнаты явно мало. Потому жаба захватила и туалет, который как раз был рядом с их комнатой. Дочки подрастали, вот-вот у первой и второй начнётся личная жизнь, которая резко потребует лишнего пространства. Для этого дела сойдёт и туалет.
В те времена бедность ещё не была пороком. Пока многие ковали, прихватывая всё, что плохо лежит, приумножив, приобретая иные блага, другие тешили себя ложной надеждой. Всё само образуется, с неба свалится. Есть мука, молоко для оладий для ритуального подношения духам, будет нам счастье. Если нет, повезёт детям. Дети – наше всё.
Надо отдать должное – у Жабы все дети получились, как надо. Лепила по своему образу и подобию. Ну и от мужа что-то передалось, но это не считается. Все они были послушными, правильными до невозможности. До поры до времени… Мать уважали, жалели, любили. Одна дочь так сильно пожалела, что отдалась менту в надежде на то, что тот будет обеспечивать их большую семью. Куй, пока горячо. Их срочно поселили в туалет, чтоб наверняка. Всё так хорошо складывалось, ведь само шло в белые ручки. Мент при зарплате. Рядовой, но всё у него впереди. Хоть они люди бесправные, но профессия у них вечная. Без них рухнет вся конструкция. Жаба не только хорошо пишет, но и считает в уме быстро. Ради остальных детей можно пожертвовать одной. Ничего, что дочка такая юная, свежая? С таким фейсом можно было и партию выгоднее дождаться. Но им всем кушать хотелось сегодня. Не ждать же всей семьёй какого-то принца на белом мерсе. Может, жаба подозревала, что это не навсегда. Немножко замужем побыть ради благого дела не преступление. Жизнь личную можно и потом устроить. Не трагедия жить в туалете с ментом. Не старику же мать дочь свою подсунула ради макарошек. Важнее, конечно, оладьи. Если обложиться оладьями, никакой фасад не нужен. Зачем всем нужен фасад, раз скрывать нечего? Кроме бедности у них и не было иных пороков. Иногда кажется, что в то время жаба эту самую бедность эксплуатировала нещадно, выставляя её напоказ. Вроде бы прошли времена всеобщего равенства, когда излишества приходилось прятать за красно-коричневым фасадом, но привычки остаются.
На удивление, у зятька зарплата оказалась чуть выше мизерной. Но жаба от лишних макарошек уже не откажется. К «хорошей» жизни привыкаешь быстро. Что при этом чувствовала жабы дочка, история умалчивает. В чужую черепную коробку в то время не догадалась залезть. Ежу ясно, она была не в восторге, но нужда и чувство долга перед жабаматерью вынудила её начать взрослую жизнь раньше времени. Полезное с приятным не совместимы. Макарошки против прыщавого хмыря с мышиными глазками-щёлочками. Она до последнего оттягивала момент отхода ко сну, впихивая в себя эти проклятые макароны. Туалет, как пенал, с мутным окошком под потолком, вмещал только койку. Мне кажется, там лампу спецом открутили и в целях экономии, и чтобы не видеть рожу суженого-ряженого. Ума хватило не родить от него детишек. Зато от следующих мужей она рожала без остановки, догоняя жабу-мать, что порой макарошек на всех не хватало. Жаба, как бы ни старалась, не смогла служить кошельком для всех. Позже сама продалась. На этот раз не за макарошки, а за целую квартиру.
У любимого Мураками есть рассказ «Год спагетти». «Всю весну, все лето и всю осень я варил и варил спагетти, словно вымещая обиду. Как одинокая брошенная девушка кидает в камин старые любовные письма, так и я швырял в кастрюлю спагетти, охапку за охапкой. Я собирал в пучок растоптанные тени времени, сооружал из них силуэт немецкой овчарки, бросал в сердито клокочущую воду и осыпал солью. А потом стоял над кастрюлей, вооружённый исполинскими китайскими палочками, пока таймер не издавал свой жалобный звон. Со спагетти нельзя было спускать глаз. Повернись я спиной, они запросто могли бы перемахнуть через край кастрюли и раствориться в ночи. Рождённые в кипении, спутанные веревки спагетти уплывали вниз по реке, которой был 1971 год, и пропадали из виду. Я скорблю по каждой из них — по всем спагеттинам 1971 года». С нашими макарошками ничего общего. Вряд ли туалетная невеста с ностальгией вспоминает эти макароны. Ей милее дошерный период, когда она ещё не перебралась в мрачный туалет.
У меня куча историй, связанных с туалетом без макарошек. Во времена, когда макаронами называли макароны, которые надо было долго варить (были ещё рожки, макаронные в виде ракушек и неизменная вермишель) прилетела я на свою малую родину, в столицу республики перед самым Новым годом. Мне надо было дальше лететь. В запасе было несколько часов. Смысла ехать в город не было. В такой туман рискнула выйти на улицу только, чтоб сходить в туалет. Вы не поверите – туалет был вне здания аэропорта, в конце привокзальной площади. Единственный тёплый туалет на весь город. Относительно тёплый, ну, просто ужасный. К ещё большему ужасу я обнаружила, что там живёт мать с дочерью, с моей ровесницей. Менты бомжей выгоняли из здания, но в женский туалет, видать, не заходили. Я ещё пообщалась с той девочкой, для которой домашние макароны были пределом мечтаний. Советская девочка из благополучной семьи, которой надоедали макароны с мясом в обед и на ужин, несомненно, была шокирована.
По сравнению с ними жаба жила, как у Христа за пазухой, хотя в запое она немного походила на ту женщину из привокзального туалета города Якутска образца начала 80-х годов прошлого века. Жаба тоже распухала, рыбьи глаза становились мутными, неживыми. Мысли застывали, порой вовсе исчезали. Оживала только при виде бутылки. Если та женщина из туалета не в состоянии была строить хоть какой-нибудь фасад, у жабы этого добра предостаточно. Она ж мать! Так та женщина тоже вроде родила, как-то вырастила дочь. Не вечно в туалете жила. Жаба сама не жила в туалете, только дочь пристроила для благого дела. Кстати, не одними макаронами купил мент её дочь. Он был поставщиком бухла. И для другого весьма благого дела он тоже пригодился.
К слову, зятёк приторговывал палёнкой. Приносил в туалет целую спортивную сумку контрафактного спирта. Впрочем, жабе не всегда давали. Только когда сами пили. К фасаду «яжматери» добавилась корочка сотрудника. Считалось, что туалетная невеста вытащила счастливый билет. Но счастьем там не пахло. Только хроническим перегаром. Чтоб не дышать зловонными парами в узком пенале общественного туалета, она вынуждена была пристраститься к выпивке. На халяву и палёнка сойдёт. Чтоб не видеть, не слышать, не чувствовать этого урода, она готова была на всё.
По требованию, известно кого, по велению времени безвременья, принято про бухло писать сугубо в негативном ключе с обязательной ремаркой «Так жить нельзя». Я, как законопослушный автор, намерена была описать процесс деградации личности, об особенностях женского алкоголизма. Не могу же нагло врать, говоря, что жаба пила строго по праздникам, а её юная дочь вовсе трезвенница. Мне повезло с героями, потому выдумывать, добавлять лишние несуществующие детали не нужно. Всё, как есть. Жизнь – кино, кладезь сюжетов без дна. Женский алкоголизм, как известно, неизлечим. За редкими исключениями. Порой дно возвращает разум, и человек сам себя вытаскивает из алкогольного ада. Я знаю только парочку таковых.
Та, которую черти в чуме за ноги таскали, лет тридцать не употребляет. Как отрезало. Муж-молчун тоже не пьёт. В чём секрет её чудесного исцеления? В тогдашней её нищете. Их как бы закодировали, но она лекаря кинула, обещав заплатить потом. Другая версия: она подговорила лекаря закодировать мужа понарошку, а он поверил. В это и я готова поверить, ведь муж в своё время не узнал, что она заразила его триппером, как и о том, что они по уши в долгах, как увязла чумная чертовка в кредитах. Как-то она выкрутилась,
Удивительное превращение, переобувание на ходу. Как запьёт, обрушается фасад. Перестаёт – тут же ставит новый. Как забываются боли при родах, так же стираются воспоминания о тяжких днях запоя.
Как же выстроить линию, чтобы в конце вынести вердикт: «Так жить нельзя»? Она ж мать, многодетная баба.