Сентябрь 1985-го года. Золотая осень, «бархатный сезон» для нас студентов-первокурсников политеха, который мы проводили не в аудиториях, а в колхозе с гордым названием «Рассвет». Нас, зеленых пацанов и девчонок, только что выпорхнувших из-под родительского крыла, привезли на две недели «на картошку».
Это была особая «республика» со своим уставом. Мы были пестрые и шумные: хиппари с гитарами, отличники с книжками, спортсмены в растянутых футболках и скромные девушки из провинции, впервые увидевшие большой город. Вечерами, у костра, под треск сучьев рождалась дружба, а может, и нечто большее. Мы были стрижами, случайно сбившимися в стаю.
Нашему миру противостоял мир местных — ребят из села, крепких, как молодая дубровка, с руками, знающими работу, и со спокойной, уверенной внутренней силой. Они смотрели на нас, городских с немым укором: мол, шляются тут, пыль в глаза пускают. А их девчонки, румяные, с ясными глазами, с интересом поглядывали на разговорчивых столичных парней в модных джинсах. Это раздражало местных пацанов до крайности. Достаточно было кому-то из студентов подойти к девушке, как рядом тут же вырастала тень коренастого местного с колким замечанием.
Напряжение росло. Старшие преподаватели, хитрые лисы, видели это. Идея родилась у профессора Механикова, седого, как лунь, мудреца, повидавшего на своем веку немало и понимающего ситуацию как никто другой.
«Ребята, — сказал он, собрав всех после ужина, — а не устроить ли нам матч? Футбольный. Мы — против местной молодежи. И пар выпустим, и познакомимся поближе».
Идею подхватили с восторгом. Мы — чтобы доказать, что мы не просто «ботаники», они — чтобы раз и навсегда поставить этих городских на место.
Началась подготовка, которая сама по себе стала отдельным приключением. Студенческий «табор» вмиг разделился на игроков, тренеров и болельщиков. Капитаном выбрали Женьку, шустрого и азартного, чья энергия била через край. Он сразу начал строить из себя настоящего профессионала, раздавая указания скороговоркой. По вечерам, после работы, игроки собирались на краю картофельного поля и проводили импровизированные тренировки. Бег на скорость короткими отрезками, упражнения с единственным потрепанным мячом, который нашли в старом сарае. Спорили до хрипоты о тактике: играть в «три защитника» или рискнуть с «четыре-два-четыре»? Главным тренером-теоретиком стал отличник Слава, который, не снимая очков, чертил на земле хитроумные схемы, почерпнутые из газеты «Спорт».
Эмоциональный фон был накален до предела. В воздухе витала смесь азарта, страха и жгучего желания не ударить в грязь лицом. Для городских мальчишек, многие из которых последний раз всерьез гоняли мяч во дворах, это был вызов самим себе. Разговоры только и велись о предстоящей игре. Девчонки, вдохновленные всеобщим подъемом, сшили из старой красной ткани что-то вроде вымпела и пообещали организовать «группу поддержки».
Выбор игроков был делом непростым. Добровольцев хватало, но далеко не все могли похвастаться сноровкой. Женька и Слава устраивали что-то вроде просмотра, оценивая бег, пас, удар. Пашка, тихий и незаметный «очкарик», пришел одним из последних. Он стеснялся своей худобы и неловкости, но его упорство было заметно — он без устали бегал кроссы по периметру поля, когда другие уже отдыхали. Его взяли «про запас», из уважения к старанию, поставив на позицию крайнего защитника с наказом «просто мешать им, если что».
Соперники, как выяснилось, готовились не менее серьезно. По селу прошел слух, что студенты наняли чуть ли не тренера из института физкультуры. Местные парни, и без того сильные, стали собираться после работы на своем «засекреченном» тренировочном поле за фермой. Их тренировки были не про красивые схемы, а про силу, выносливость и жесткий прессинг. Их тренером стал бывший армейский сержант, который требовал бежать до седьмого пота и отрабатывать пас. Для них это была не игра, а дело чести всего села.
Матч стал событием, ради которого в колхозе объявили выходной. Собралось все село — от мала до велика. Поле рядом с фермой было далеко от идеала: земля, истоптанная в пыль, с проплешинами жесткой травы и парой опасных кочек.
Команды вышли. Мы — в мешанине маек: красные, синие, полосатые. Они — в одинаковых, чуть ли не новых, алых футболках с гербом колхоза на груди. Они смотрелись как настоящая команда, мы — как сборище дилетантов.
С первых же минут стало ясно: это будет бойня. Они играли грубо, напористо, с холодным расчетом. Их полузащитник, здоровенный детина по кличке Гора, словно трактор, проходил через нашу оборону. Их первый гол был делом времени — мощный удар с десяти метров в «девятку». 1:0.
Но мы не сдались. Нас спасала отчаянная энергия и ярость. Наш капитан, Женька, быстрый как заяц, в одиночку пронесся по всему полю и хлестко пробил под перекладину. 1:1! Мы обезумели от восторга.
Они ответили почти сразу, забив после верховой передачи — их центральный нападающий вколотил мяч в сетку головой. 2:1.
К концу матча мы выдохлись. Ноги были ватными, в горле першило от пыли и горечи. До финального свистка оставалось пять минут. Новая атака.
Наш крайний нападающий, вертлявый Санька, чудом ушел от опеки и понесся к угловому флажку. В него врезались, но судья (местный механизатор) указал на угловой. Последний шанс.
Все, кто мог, повалили в их штрафную. Даже наш вратарь, длинный и тощий Коля, рванул вперед. Воздух стал густым, как кисель. Пашка, всегда считавшийся тихоней и «очкариком», стоял у края штрафной. Его опекун, тот самый Гора, снисходительно придерживал Пашку за майку, считая угрозу минимальной.
И тут Санька подал угловой. Мяч, закрученный, непостижимой траекторией понесся по высокой дуге прямо в гущу сражающихся. Пашка рванул с места, вырвавшись из цепкой хватки, и как заведенный понесся к ближней штанге.
Время растянулось. Он видел, как солнечный луч пробивался сквозь облако пыли, поднятой игроками. Видел искаженное усилием лицо капитана студенческой команды, прыгавшего за мячом. Слышал отчаянный крик: «Пашка! Бей!».
Вся накопившаяся за неделю тоска по дому, усталость в мышцах, злость на снисходительные ухмылки местных, желание доказать, что он чего-то стоит — все это сжалось в комок в груди и вырвалось наружу. Пашка оттолкнулся от земли, почувствовав, как напряглись икры, бедра, спина, полетел, вытянувшись в струну, и с силой, о которой сам не подозревал, перенаправил летящий снаряд кивком головы.
Раздался глухой удар — «Бац!», отозвавшийся эхом в костях черепа. Пашка, как в замедленной съемке, спускаясь с высоты прыжка, наблюдал за полетом мяча и упал на землю, захлебнувшись пылью, солнцем и адреналином. На секунду воцарилась тишина.
А потом поле взорвалось. Дикий, первобытный рев. Пашка открыл глаза и увидел: мяч лежал в сетке ворот! Их вратарь, огромный парень, смотрел на него с немым вопросом.
Пашку подняли на руки. Хлопали так, что звенело в ушах. Девчонки, наши и местные, с визгом бросались обниматься. Лица у всех были красные, счастливые, искаженные восторгом. Даже Гора, подойдя, хмуро хлопнул Пашку по плечу, но в его глазах читалось уважение: «Ну ты даешь, интеллигент хренов!».
Счет 3:2 в их пользу уже не имел значения. Мы проиграли матч, но выиграли нечто большее — уважение и свою гордость.
А Пашка, летел в общежитие, не чувствуя под ногами земли. Во рту был привкус пыли, пота и самой настоящей, добытой в бою славы. И где-то глубоко внутри, ярко и горячо, поймав в полете тот самый кожаный снаряд, он почувствовал, как зажглась его звезда. И погасить ее уже было невозможно.
Тот вечер после матча стал для Пашки точкой невозврата. Если раньше он был частью общей, хоть и дружной, массы первокурсников, то теперь его имя обрело вес и яркое, индивидуальное звучание.
Возвращение в общежитие было похоже на триумфальное шествие. Его несли чуть ли не на руках, а те, кто не поместился, шли сзади, хлопая по плечам и крича: «Пашка! Голова!». Его прозвище «Очкарик» кануло в Лету, сменившись на уважительное «Голова» или даже «Наша Голова».
В столовой за ним выстроилась невидимая очередь из девушек. Не только своих, политеховских, которые смотрели на него теперь широко раскрытыми, сияющими глазами, но и местных. Румяная Люда, дочка председателя, за которую местные парни дрались бы не на жизнь, а на смерть, скромно подошла и протянула ему кусок домашнего пирога с капустой.
— Ты сегодня здорово играл, Павел, — сказала она, краснея.
Он, запинаясь, поблагодарил, чувствуя, как горят его уши. Его подруга по группе, веселая и дерзкая Лена, которая раньше в упор его не замечала, теперь подсела за его столик и с интересом расспрашивала, не занимался ли он раньше спортом.
Но главное уважение пришло от тех, с кем они еще вчера стояли по разные стороны баррикады. На следующее утро, когда они шли на уборку свеклы, к их группе подошел Гора, тот самый мощный полузащитник. Он молча протянул Пашке пачку сигарет «Беломорканал».
— Держи, братан. Вчера ты был красавчик! Гол — что надо.
И это короткое «братан» от человека, который мог бы сломать его пополам, значило для Пашки больше, чем любые похвалы преподавателей. Местные парни теперь кивали ему при встрече, а их взгляды говорили: «Свой. Принят».
Вечером у костра он сидел в центре круга. Его гитару, на которой он бренчал пару незамысловатых аккордов, слушали с вдвое большим вниманием. Профессор
| Помогли сайту Праздники |
При цитировании ссылка на сайт обязательна. Exsodius 2008 - 2026
18+