Самая благородная, самая чистая личность в русской литературе. Но при жизни он был окружён лишь презрением со стороны современников. Унизительный приём у Гиппиус-Мережковского. Гнусная история с Волошиным и Дмитриевой. Любовный треугольник поэтов разваливается весьма прозаически. Волошин заявляет Дмитриевой, что если она предпочтёт Гумилёва, он будет презирать её, а далее публично ударяет по чужому навету человека, дорожащего честью и более всего боящегося унижения. Аверченко, не выезжавший дальше ресторанов, «острит» по поводу добытых в Африке шкур. Естественно, Гумилёв одолжил их в музее, чтобы было чем похвастаться. Будь он Аверченко, так бы и поступил. Пяст, вспоминая поступление Гумилёва в армию, считает нужным добавить, что его полк действует «в тылу». Как будто, он не знал, что перед отправкой на фронт обязательно проходило обучение. Может быть, Гумилёв вовсе не покидал Петербург? А свои Георгиевские кресты приобрёл там же, где, по мнению записных шутов, добыл шкуру леопарда? Особой неприязнью преисполнится Голлербах. Он будет разить одной эпиграммой за другой. Особую весёлость у него вызывала философская, метафизическая поэма «Дракон» (в эпоху официального глумления над верой это было ожидаемо). Есенин, отплясывавший в поддевке на вечеринках у Кузмина, насмехается над уже мёртвым Гумилёвым. Впрочем, что взять с природного хама? Собственная жена (ни первая, ни вторая) не понимала и не ценила его. Не зря Ахматова ненавидела Иванова. Он насквозь её видел и был предан Гумилёву.
Богемные насмешники издевались над живым Гумилёвым и над его памятью. Поэты-классики даже не поняли, что значил задуманный им «цех». В их представлении поэзия там сводилась к механическому производству. «Без божества, без вдохновения» — негодовал, не разобравшись, Блок. Это Гумилёв то, поэтов уподоблявший жрецам, а творческий процесс священнодействию, будет призывать строчить стихи как на конвейере? В его задумке, цех поэтов был артелью мастеров, духовным объединением. Никто этого так и не понял.
У всех, даже у расположенных к Гумилёву, отчётливо сквозила высокомерная снисходительность. «Есть одно, два сильных стихотворения, а остальное — так, экзотика». Дальше «конквистадоров» никто, как правило, не глядел.
Да, у него присутствует «экзотика». Но есть и баллады, и притчи, и драмы. Философского столько же, сколько экзотичного.
Вершиной своего творчества Гумилёв, по справедливости, считал поэму «Дракон». Своего осмысления она ещё не получила. Слишком много религиозных и исторических пластов здесь замешано.
Гумилёв разный, но всегда прекрасный. И очень личный. Пусть живописует варваров, пиратов или рыцарей.
В его творчестве всегда был силён религиозный аспект. Он интересуется чужими верованиями, но остаётся твёрд в собственном христианстве. И в балладах на средневековую тематику, и в личных записках. Он и в жизни был таким.
Поэзия Гумилёва так и осталась недооценённой, но ещё хуже с его прозой. А ведь перед нами настоящий «русский Оскар Уайльд». Одних только «Весёлых братьев» достаточно, чтобы заслонить всего Горького. Однако ни одного сознательного интеллигента в этом было не убедить.
Чуть лучше обстоит дело с критическим наследием Гумилёва. Все мало-мальски известные поэты писали статьи: Иванов, Сологуб, Мережковский, Чулков, Белый, Блок... Но в то время, как их суждения стали областью интереса профессиональных литературоведов, гумилёвские «Письма о русской поэзии» и по сей день остаются эталоном теории эстетики, выдержав десятки переизданий. Точные по содержанию, выдержанные по стилю. Это, поистине, учебник, энциклопедия поэзии.
В непризнанности Гумилёва была своя горькая справедливость. Как могла принять его среда, отринувшая Бога, а скоро и всю Россию? В таком обществе почётнее быть «белой вороной».
Фальшивые людишки в любых действиях Гумилёва видели позёрство, нарочитость. Не верили, что он в самом деле побывал в Африке, не верили, когда он отправился на фронт, считали демонстрацией, когда он крестился на Церковь.
Бездушную публику пленили смазливый блондинчик и томная жеманница. Косоглазый, нескладный херувим звал их к свету. Но свет не прельщал. Публику манила тьма. Со временем они там и оказались.
Литературная среда не приняла Гумилёва за равного себе. Но иные... иные полюбили до обожания, до почитания. Штудировали его сочинения как завет. Офицеры из интеллигентов порой единственным, что с собой увозили в эмиграцию, были книжки гумилёвских стихов.
Неудивительно, ведь Гумилёв укрепляет в вере, вселяет отвагу, вещает о прекрасном. В то же время он ироничный, мудрый, снисходительный к людям. Гумилёв не поучает, но учит. Ненавязчиво, легко. Учит Красоте, Возвышенности, Чести,
