Людмила Семёновна сидела за своим окошком уже сорок лет. Автовокзал стал её домом больше, чем квартира в хрущёвке на окраине. Она знала запахи этого места лучше, чем собственной кухни: пыль от чемоданов, сладковатый вкус дешёвого кофе из автомата, острый аромат мокрых плащей в дождь и всегда — лёгкую нотку одиночества, который витал над кассами, как туман.
Он появился в первую пятницу марта. Высокий, сутулый мужчина лет пятидесяти, в одном и том же потёртом пальто цвета хаки. Подходил без очереди, точно зная, когда её окошко свободно.
— До Вересья, — говорил он мягким, каким-то домашним голосом. — На семь вечера.
Она печатала билет, он платил точную сумму — никогда не с мелочью, всегда новыми купюрами, будто специально для этого размена банкомат посещал. Брал билет, кивал благодарно и отходил к большому окну, из которого был виден перрон. Автобус на Вересье отходил от второго пути ровно в 19:15. Мужчина стоял у стекла, не шевелясь, смотрел, как подъезжает автобус, как загружаются пассажиры, как двери шипят, закрываясь. И когда транспорт медленно выруливал со стоянки и скрывался за углом депо, мужчина разворачивался и уходил. Билет оставался у него в кармане. Неиспользованный.
Так было каждую пятницу. Месяц, второй, полгода. Людмила Семёновна, знавшая все типы пассажиров — торопливых, сонных, пьяных, влюблённых, — не могла отнести его ни к одному. Он не был сумасшедшим, в его глазах не было тумана помешательства. Не был и мошенником — какой смысл покупать билет, который никогда не используешь? Он просто… провожал.
Однажды в пятницу случилась гроза. Автобус задержали из-за непогоды. Мужчина, стоя у окна, вдруг напрягся, когда диктор объявила перенос рейса. Он подошёл к табло, смотрел на мигающие цифры, потом вернулся к окну, будто боялся пропустить момент. Людмила Семёновна не выдержала. Когда её смена закончилась, она накинула плащ и подошла к нему.
— Простите, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал не как допрос, а как забота. — Я вас давно вижу. Вы каждый раз покупаете билет, но никуда не едете. Может, вам нужна помощь?
Он обернулся. В его глазах не было удивления, только усталая благодарность.
— Я уже еду, — тихо ответил он. — Вернее, её провожаю.
И рассказал. Рассказал так просто, будто делился прогнозом погоды. Про дочь Аню. Ей было девятнадцать, она поступила в институт в Вересье. Первый самостоятельный отъезд, билет купили заранее, на пятницу, семь вечера. Весь день собирали чемодан, спорили, какие книги брать, смеялись. Отвезли на автовокзал, стояли вот у этого окна. Обнимались перед посадкой. Она сказала: «Пап, я же ненадолго, в воскресенье вернусь». Он кивал, делал вид, что не моргает, чтобы слеза не выдала. Она села в автобус, помахала рукой из окна. Он видел, как её улыбка медленно тает в сумерках за стеклом. Это был последний раз, когда он видел её живой.
— Фура на обгоне, — голос мужчины не дрогнул, только стал совсем плоским, как выглаженная ткань. — Водитель уснул. Автобус ушёл в кювет. Она не доехала три километра до Вересья.
Людмила Семёновна не спросила, как давно это было. Не надо было. В его пальто, в его тихом голосе, в этих пятничных билетах уже жил ответ — вечность.
— Я не могу перестать её провожать, — сказал он, глядя на пустой перрон, где должен был стоять семичасовой автобус. — Если я не куплю билет, она как будто не уедет. А если не провожу её взглядом — она никогда не доедет. Понимаете?
Она кивнула. Поняла. В её кассе тоже были ритуалы. Она три раза нажимала Enter, прежде чем напечатать билет. Всегда клала сдачу правой рукой. Никогда не говорила «счастливого пути» в понедельник. Суеверия? Нет. Якоря. Крошечные буи в бурном море жизни, за которые можно ухватиться, когда качает слишком сильно.
С той пятницы они стали немножко больше, чем кассир и пассажир. Она узнала, что его зовут Геннадий. Что он работает бухгалтером. Что дома у него на столе всё ещё стоит недопитая чашка какао Ани — он меняет её раз в неделю, свежую наливает. Безумие? Может быть. Но кто решил, что горе должно быть тихим и удобным?
Однажды в октябре Геннадий не пришёл. Людмила Семёновна ждала до закрытия, глядя на часы. Сердце ныло тревожно. На следующую пятницу его снова не было. Она уже собиралась идти в милицию, когда в понедельник увидела его в очереди — но не к своему окошку, а к соседнему, где продавали билеты на южные направления.
Она не выдержала, вышла из-за кассы.
— Геннадий?
Он обернулся. В руках у него был билет. Не на Вересье. На Сочи.
— Я еду, — сказал он, и впервые за все месяцы в его глазах был не призрак, а живой свет. — Вчера разбирал её вещи. Нашёл дневник. Она писала… что мечтала поехать смотреть на море со мной. Что купила бы мне билет в пятницу вечером, чтобы я отдохнул от работы. — Он сжал билет в руке. — Я всё это время провожал её в никуда. А надо было… поехать вместе.
Людмила Семёновна молча смотрела, как он идёт к автобусу. На этот раз — не к окну, а к двери. Он обернулся на пороге, помахал ей. Она кивнула.
Когда автобус тронулся, она вернулась в свою кассу. Перед ней стояла пожилая пара, справлялась про билеты к детям. Людмила Семёновна нажала Enter три раза, взяла купюры правой рукой.
— Счастливого пути, — сказала она. И улыбнулась.
