— Как кто, Митька? Разумеется, Пушкин. Кто же ещё?
— Пушкин? Негр? — только и смог вымолвить я от изумления.
Нет, я, конечно, понимаю, что Венька у нас в Институте вроде "волшебника-недоучки" и легко путается в различных эпохах. Но такого безапелляционного заявления я от него ну никак не ожидал.
Назвать Александра Сергеевича негром — это же какое буйство фантазии нужно иметь!
— Ну ты даёшь, Венька! Придумал тоже... Пушкин — негр.
— А что ты думаешь, Митька? — завёлся вдруг мой приятель. — Если его родственники из Эфиопии, то он — русский? Дудки. Самый настоящий негр.
— Постой, постой, Венька, не мельтеши. Ну, допустим, что родственники у него из Эфиопии, какая разница? Главное — что он такой же, как мы с тобой, Венька — белый.
— Так, значит, говоришь, Пушкин белый... Это существенно меняет дело, Митька.
Я так и растаял. Вот это да... Венька впервые признал свою ошибку.
Но долго пребывать в столь благостном состоянии мне не пришлось.
— Просто Пушкин — белый негр! — выпалил наконец Венька.
— Белый негр? Пушкин — белый негр? — я просто опешил от такого поворота событий.
— Белый негр? А разве такие бывают? Вроде все негры — чернокожие. Про белого негра первый раз слышу.
Это же какое неуёмное воображение нужно иметь, чтобы назвать Пушкина негром! Вам и не снилось…
Да ещё не просто негром, а белым негром. А белый негр — это уже и не негр вовсе, а какой-то альбинос получается.
Выходит, если послушать Веньку, то Пушкин — альбинос.
Мама дорогая... Какой конфуз! И это ещё хорошо, что наши разглагольствования не слышит дражайший Директор.
В противном случае громом и молнией мы с Венькой точно бы не отделались.
А интересно, что бы он придумал в нашей ситуации? Ведь по его разумению безвыходных ситуаций не бывает. Или всё же бывают? Тут как посмотреть...
Возможно, для нашего главного их действительно не существует. А вот для двух институтских горе-специалистов — это вполне вероятно.
Особенно если учесть, что мои познания в отечественной истории не намного превосходят компетентность моего приятеля. Правда, в отличие от Веньки я предпочитаю больше молчать. То, что молчание — золото, я усвоил ещё с младых лет.
Вестимо, если тебя никто не тащит за язык, то зачем усложнять ситуацию? Зачем привлекать к себе ненужное внимание? Зачем портить отношения?
А мы ещё с Венькой над беднягой Сидоровым, которого наш Директор для вразумления в XIII век отправил, подтрунивали. Было дело... Чего уж там...
Постой-ка...
А ведь этот недотёпа Сидоров, по всему выходит, нас не случайно на Сенатскую забросил. А с умыслом... Для "вразумления".
Всё же таких обалдуев, которые могут перепутать 1825 год с 1841, у нас в экспериментальной лаборатории не держат.
Да и этот Сидоров не так уж прост, как кажется поначалу. Что если он и взаправду нас специально в подобную заварушку втянул?
Ведь определённо какие-то задатки для путешествий во времени у него имеются. Иначе после возвращения "оттуда" Директор без церемоний с ним бы распрощался.
А он, вместо этого, позволил Сидорову переброской руководить.
Тэк-с, тэк-с... Выходит, Директор-то наш пребывает в полной уверенности, что мы с Венькой сейчас находимся близ Пятигорска, у подножия горы Машук, вершим историю... спасаем Лермонтова.
Как же... Спасаем... Держи карман шире!
Вместо этого мы ютимся в этой невзрачной, заброшенной каморке 1825 года в ожидании Годо.
А что нам с Венькой в этой ситуации остаётся? Только ждать... Ждать... и надеяться на пресловутый русский "Авось".
Авось пронесёт... Авось проскочим...
Не проскочили...
А в целом всё очень даже неплохо получилось... для нас с Венькой.
Жандармы, явившиеся нас арестовывать, как оказалось, ни бельмеса не смыслили в искусстве восточных единоборств.
Для Веньки, слывшего в Институте нежелательным спарринг-партнёром, эти несчастные два десятка вооружённых дуболомов явились сравнительно лёгкой добычей.
Признаюсь, мне было жаль этих бедняг, столь ревностно взявшихся за выполнение высочайшего поручения.
Смею вас уверить, что в процессе урока они не раз пожалели о проявленном рвении. Но что поделать? Против того, что Венька называет: «включить режим Джекки Чана», они были бессильны.
Поэтому не удивительно, что после столь блистательной победы над «супостатами» планы Веньки по спасению Отечества возросли многократно.
Кстати, то, что соотечественники в понимании Веньки были «супостатами», было доказано мне очень лаконично:
— Они враги декабристов, Митька, значит, они и наши враги!
— Слушай, Венька, а может, бросим эту нашу мальчишескую затею? — с надеждой обратился я к приятелю, взирая на распростёртые тела «супостатов».
И он неожиданно согласился со мною.
— Это ты верно подметил, Митька, незачем нам с тобою заниматься всякой мелочёвкой, тратить наши способности на пустое. Пора, брат, переходить к настоящему делу. Вперёд, Митька! Нас ждут великие дела!
— Это ещё к-к-к-к какие, т-т-т-такие дела? — заплетающимся голосом вымолвил я от изумления.
— Да не какие такие, Митька, а великие! Понимаешь, Митька, Великие! Мы с тобой, Митька, такое провернём, что нам с тобою потом, возможно, памятник поставят.
— Памятник? Нам? Надеюсь, не посмертный?
— Да какое там! Ты же сам видел, Митька, что эти хвалёные «голубые мундиры» бойцы никакущие. Я их, не напрягаясь, за полминуты играючи всех уделал. А вдвоём с тобой, Митька, мы ещё и не на такие подвиги способны, согласен?
После подобного заявления Веньки мне стало как-то не по себе.
Ладно, уложить пару десятков «супостатов» — дело не хитрое, а как быть, если их тысяча?
Мне изрядно поплохело.
А Венька, как ни в чём бы то ни было, продолжил:
— А давай мы с тобой, Митька, императора ихнего, Николая, похитим, как мушкетёры Людовика, и сделаем из него отечественную «Железную маску». А заодно и Лермонтова, и Пушкина, и декабристов спасём. Как считаешь, Митька? Только для начала я этих «душителей свободы» побрею, как Д'Артаньян тех шпиков... в назидание.
И, засучив рукава, Венька с упоением принялся за осуществление задуманного…
Погорячились мы с Венькой, как есть, погорячились с этой «русской Железной Маской».
Вы только не подумайте, что из нашей затеи ничего не вышло.
«Спецоперация» по «изыманию» императора из «тёплой постельки» прошла без сучка, без задоринки.
Мы даже поначалу с Венькой старались блюсти «этикет».
С пленником обращались чрезвычайно учтиво, исключительно вежливо. Всё пытались втемяшить в его «государеву» голову, что действуем во благо Отечества, а посему ему надлежит примириться со своей участью и быть «паинькой».
Правда, сама постановка вопроса о том, что его похищение и заточение в один из казематов Шлиссельбургской крепости совершено нами «не корысти ради», а для «восстановления исторической справедливости», нисколько не убедила «венценосца» в правильности наших действий.
Разумеется, если бы для «блага Отечества» мы похитили не его, а какого-нибудь сановника, к примеру, того же шефа жандармов Бенкендорфа, то подобные деяния «государь» расценил бы как детскую шалость.
А вот насчёт собственной персоны, у нашего пленника были иные соображения.
Поначалу он и своё-то похищение принял за чей-то неудачный розыгрыш.
Но когда Венька предложил ему примерить железную маску (ума не приложу, где он её раскопал в этом древнем Петербурге), государь, кажется, понял, что дело принимает серьёзный оборот.
Тем более, он решил, что Венька «спёр» эту изумительную вещицу в Кунсткамере.
Разумеется, Венька ни в чём подобном замечен не был. Он просто «прихватизировал» то, что плохо лежит.
Во всяком случае, он мне на это намекнул.
Однако я отвлёкся…
Так вот, желание Веньки сделать из императора русскую «Железную Маску» отнюдь не воодушевило государя.
Признаюсь, я даже не предполагал, что венценосцы могут столь бранно выражаться.
Ну а что касается нашей дальнейшей с Венькой судьбы, у императора имелись далеко идущие планы.
При этом обещание посадить нас с Венькой прилюдно на кол было ещё одним из наиболее «милосердных» наказаний.
Ведь в перечисленном списке значились не только прелести «испанского сапога» и «колесования», но и сожжение заживо на костре! Б-р-р! Не иначе наш «самодержец» в своё время «перекушал» зарубежных романов.
А вот про истинно русскую потеху — «дыбу» государь, как видно, забыл. Ну или посчитал сие наказание «лёгкой шалостью».
Помилуйте, какая «дыба»? То ли дело — заморское колесование. Вот где есть душе разгуляться!
Подобные заманчивые «перспективы» не остались без внимания со стороны Веньки, и он самоотверженно отметелил «венценосца».
Каюсь, я останавливать Веньку не стал, потому как подобная участь также не входила в мои дальнейшие планы.
После полученной «порки» пленник заметно сник и больше нам с Венькой не досаждал.
То ли он и впрямь смирился со своей участью, то ли прикинулся «бедной овечкой» и ожидал благоприятного случая, чтобы сбежать. О том история умалчивает…
Но и для нас Петербург приготовил сюрприз.
Как оказалось, никто во дворце исчезновения императора не заметил.
Государственные устои не рухнули. Служивые исправно получали своё жалованье, чиновники, как обычно, занимались своими бюрократическими штучками.
Даже гвардия по-прежнему охраняла императорские покои.
Жизнь шла своим чередом.
Без императора. Без «венценосца».
Похоже, что никому из петербуржцев до Николая не было никакого дела.
Ну, был император, а затем куда-то «сплыл».
За свою долгую историю Россия перевидела всякого…
Поэтому иные в народе поговаривали, будто бы императору явилась намедни сама Пресвятая Богородица и повелела немедля оставить трон и отправляться в некий скит для принятия пострига.
Другие считали, что государь, подобно иным венценосцам, вознамерился провести «инспекторскую проверку» и инкогнито отправился «в народ».
Правда, в последнее верилось с трудом по причине наличия так называемых «петербургских трущоб», в которых обитали весьма примечательные личности…
Поэтому просто «погулять по Петербургу инкогнито» мог отправиться только человек не в своём уме. Император таковым не был.
[justify]Сказать по правде, наша с Венькой «спецоперация» в
