вернулись к Анне, каким-то фантастическим образом сделавшейся куклой Олимпией и невестой Кролевского...
Спустя год после ее смерти он посетил Старый город — архитектурную копию провинциального немецкого городка.
Он бродил по его тесным заснеженным улицам, равнодушно встречал постаревшие знакомые лица, заходил погреться в кофейни и принаряженные лавочки, пока не оказался на той самой улице, рядом с тем домом, в котором она умерла. Теперь «пряничный» фахверковый дом был совсем ветхий и готовился под снос («хруп да хрум все под окном, кто грызет и гложет дом?..») Окна с отвалившимися ставнями были сонные и уставшие и подслеповато и раздраженно следили за ним. Дверные проемы кривились в отчаянных попытках сдержать беззубые зевки. Затем Винницкий, точно неупокоенный дух, снова запетлял по холодному лабиринтоподобному Городу, по которому бесшумной черной кошкой кралась полночь, и в р е м я наконец обрушилось на него, сокрушило, опутало многожильной нитью памяти — лаокооновыми змеями.
Недалеко от старинной Крестовой церкви в призрачных серебристо-зеленоватых брызгах рождественской витрины он заметил Анну.
Он долго, не отрываясь, смотрел на нее.
А вечером постучался к Мёбиусу.
Старик совсем не изменился, он был для этого слишком стар, — годы утратили над ним свою власть.
«Олимпия? Людям она нравится, они часто собираются перед витриной, чтобы полюбоваться на нее. И ведь всегда найдется какой-нибудь сентиментальный дурак, который будет смотреть дольше всех и не уйдет, пока фонарщик не начнет гасить фонари. Пройдоха, который в потоке сыплющихся монет не пропустит ни один фальшивый талер, но при этом обольстится фальшивой внешностью. Королева пустых сердец, так она себя называла. Если помните, мессир Улисс». (Левый глаз старика странно дернулся, будто подмигнул.) «Она так похожа на нее...». «Я постарался, мессир. Коллекционер гишпанский предлагал за нее грандиозную сумму, другой, полоумный английский виконт, пытался ее выкрасть, капельмейстер Химерического придворного театра сочинил для нее кантату, и все трое помешались. Как и остальные... Вас она тоже сведет с ума. И разве не будет это справедливо?» Кукольник засмеялся. Смех был такой же безжизненный, как и его глаза, как окна с отвалившимися ставнями, и весь этот разваливающийся дом. Как ухмылка куклы. Винницкому захотелось уйти; лоб его покрылся холодной испариной. «Анна счастливее в смерти. Калипсо не могла утешиться после отъезда Улисса... Время, неумолимый обвинитель, умертвило ее, но милосердная смерть исцелила. Это и имеют в виду, предписывая убивать живое, чтобы воскресить мертвое, ведь так? (Голос кукольника звучал глумливо.) Вам известен секрет, мессир». «Анна мертва, Мёбиус. Мертва!» «Ничего, ничего… молчанье! — Сумасшедший старик злобно и горько закачал головой. — Чтобы сберечь дыхание цветка, должно заключить летучую субстанцию в сосуд. Фиксируй летучее, окрыляй фиксированное... Не забывай о молитве, «дабы оказался ты в силах высвободить свет». Светильник гаснет, но...». Он задыхался. Недоговорив, он вскрикнул и рухнул на каменные плиты пола. Когда Винницкий склонился над ним, смерть бесцветной краской разлилась по его лицу.
Через несколько дней он занял комнату Мёбиуса.
Что до опала, милый юноша, — камни, как правило, сами выбирают себе хозяев. А случается — и отыскивают их...
Странно и тихо засмеявшись, старик щёлкнул замочком шкатулки (рука его приметно дрожала), и перстень лег на черный, как ночь, бархат. Рядом поблескивали кровавый аметист и огненный пироп. Камни таинственно, — точно сообщники, — подмигнули друг другу.
Апрель-декабрь 2025г.
