Листочек сложен пополам — как будто это важный документ, а не рецепт риса с чоризо между страницами той самой книги с рецептами, что годами лежит на кухне, среди просроченных квитанций и флаера пиццерии, которая давно закрылась. Я увидела его и сразу узнала: почерк Большого Лиса.
В этом почерке был характер — всё заглавными буквами. Некрасивый, но с личностью. Как и он сам. Буквы «О» будто пытались выскочить за строку, а «С» были застенчивыми — едва намеченный поворот, словно передумали быть буквами. Сверху, заголовок:
«Рис с чоризо»
Ни одной завитушки , ни малейшего намерения сделать красиво. Практичный человек.
Кладу листок на стол и смотрю на него, как смотрят на старую фотографию. Читаю:
«В сковороду — налить масло. Сначала обжарить чоризо. (Не жадничай масла.)»
Вот она. Эта фраза. Её можно было и не писать — он мог бы просто сказать это, стоя рядом, глядя в сковородку, толкая меня локтем, чтобы я плеснула ещё. Большой Лис свято верил, что оливковое масло — это базовое право человека.
Открываю холодильник, достаю иберийский чоризо — тот самый, из маленькой лавки испанских деликатесов возле рынка, не из «Перекрёстка». Пока мою его и нарезаю, думаю о том, что из всего, что оставил мне отец, этот клочок бумаги — одна из самых дорогих вещей.
Включаю плиту, наливаю масло.
Вспоминаю его вечные советы:
— Береги себя. И перестань есть эту свою вегню. Пельмени с аджикой — вот что человеку нужно. Всё остальное — от головы.
Это была его любимая шутка. Он всегда смеялся, когда говорил так — будто и правда пельмени с аджикой были полезнее моей вегни, а язва желудка была у меня, а не у него.
Чоризо начинает подрумяниваться, и вместе с этим запахом приходит воспоминание о нашем последнем разговоре. Ничего героического. Никакой киношной сцены. Я — в Москве, он — в Питере. Телефон в руке.
— Как ты, пап?
— Да тут, Ри.. сама знаешь. А ты как?
— Нормально, работаю.
— «Севилья» у «Барсы» в воскресенье выиграла! Вот это да!
Вот тут у него в голосе что-то загорелось. Бог дал ему двух дочерей — и мы привыкли слушать о футболе. Команда выигрывала, и мир на минуту обретал смысл. Он говорил о матче, о голе, о судье, который чуть всё не испортил. Обычный мужской разговор. Я слушала. Кивала. Иногда говорила «угу», иногда — «ага». Мы разговаривали как близкие люди, которым не нужно ничего доказывать. А «Барса.. просто помогала нам говорить. В конце — его стандартный набор напутствий.
— Да, да, пап, — ответила я, как человек, который подписывает договор, не собираясь его выполнять.
Убрала телефон. Продолжила жить. Думала: потом ещё позвоню. Опасная фраза — «потом позвоню».
Колбаски уже готовы. На листке написано:
«Вынуть чоризо. В том же масле — лук и помидор кубиками, жёлтый перец, чеснок, паприку и шафран. Хорошо прожарить.»
«Основа», — говорил он. Для него всё решалась в этой основе: лук, чеснок, терпение. Если это сделать правильно — остальное получится само. Наверное, поэтому никогда не понимал мою привычку всё делать на бегу.
Пока лук становится прозрачным, вспоминаю тот день. Была в офисе, в Москве. Обычный день: письма, дедлайны, вся эта ерунда, которая кажется важной, пока жизнь не ставит тебя на место. Звонит телефон. Сестра. Не говорит «привет». Не говорит «Рита». Только плачет. Сквозь всхлипы выдавливает:
— Папе плохо… он в реанимации…
Удивительно, сколько смысла может быть в одной сломанной фразе. Больше ничего не нужно добавлять. Внутри будто открыли окно — и в грудь ворвался холодный воздух. Дальше всё на автомате: закрыть ноутбук, что-то сказать на работе, доехать домой, кинуть вещи в чемодан, вызвать такси, аэропорт, первый попавшийся рейс. Действовала как робот. Но без пилота. В самолёте, как всегда, место у прохода. Я давно из команды «проход» — удобнее вставать, ходить, жить. Но в тот раз, впервые, захотелось у окна что бы видеть небо, землю, что угодно. Казалось, если смотреть наружу, можно хоть немного контролировать то, что будет дальше. Глупо.
Место 9C. Рядом — женщина после всех десертов мира. У окна — парень сразу натянул капюшон, надел наушники и уснул. Зачем ему тогда окно? А я сижу и пытаюсь не развалиться прямо там. Закрываю глаза и вместо молитвы начинаю торговаться с собой:
«Пусть он будет в сознании, когда я приеду. Только это. Остальное — потом».
Открываю глаза — мы уже снижаемся над городом. Вижу воду, серые прямоугольники домов. И кажется, он смотрит издалека и спрашивает:
«Опять ты, Лиска. Ну и что на этот раз?»
Выключаю огонь, чтобы не сжечь лук. Запах уже заполнил кухню. Дом пахнет воспоминанием.
В реанимации воздух другой. Холодный и чужой — как всё, что между жизнью и смертью. Мне дают этот дурацкий халат, просят говорить тихо, ничего не трогать, быть осторожной.
И вот он.
Большой Лис.
Лежит, весь в трубках, проводах, окружён аппаратами, которые издают звуки, смысл которых никто не переводит. Монитор с линией — вверх, вниз, пик, снова вниз. И какая-то детская часть меня думает: если сейчас заговорю громко, он проснётся и спросит: «Лиска, не видела мой телефон?».
Но он не проснулся.
И не проснётся.
Времени поговорить было сколько угодно — только ответа не было. И в этом ловушка: кажется, что ещё успеешь сказать главное, а момент либо не приходит вовсе, либо приходит уже с трубками и писком аппаратов.
Высыпаю рис в зажарку, перемешиваю, добавляю воду, соль. Возвращаю чоризо. Как будто собираю себя заново. Накрываю крышкой. Средний огонь. Забавно — на это терпения у меня хватает.
Думаю обо всём, что так и не сказала отцу. Не было речей, финального «спасибо за всё». И, если честно, даже сейчас, если бы он сидел рядом живой и здоровый — я вряд ли стала бы говорить что-то большое и правильное. Скорее всего, сказала бы что-то вроде:
— Ну что, пап, видел? Барса всё-таки стала чемпионом.
Он бы рассмеялся. И я тоже. В этом дурацком разговоре между футболом, как-то само собой прозвучало бы всё важное.
Рис готов. Открываю крышку — пар бьёт в лицо. Пахнет домом. Но не моим. Тем, где командовал он, а я была помощницей по чистке картошки.
Накладываю себе совсем чуть-чуть. «Бери ещё», — сказал бы он. Ставлю тарелку на стол. Рядом — тот самый листок, как меню в ресторане, который обслуживает только одного посетителя.
Сажусь и понимаю, что ем не одна. Не потому что вижу отца или слышу — нет. Есть блюда, которые уже нельзя есть в одиночку. Даже если рядом никого нет.
Думаю, что, возможно, наш разговор всё это время готовился на медленном огне. Каждый раз, когда готовлю это блюдо, немного говорю с ним — сегодня минуту, в другой раз две. Не сразу, не залпом, но в сумме — набирается.
Поднимаю вилку, как поднимают тост без бокала, и тихо говорю:
— Спасибо, пап.
И ем.
Чоризо, тёплый жёлтый рис. И ещё что-то, чему я не знаю названия. Наверное, это и есть то, что не успела сказать: наполовину смех, наполовину слёзы.
Идеально для Лиса.
И для его Лиски.
В этом почерке был характер — всё заглавными буквами. Некрасивый, но с личностью. Как и он сам. Буквы «О» будто пытались выскочить за строку, а «С» были застенчивыми — едва намеченный поворот, словно передумали быть буквами. Сверху, заголовок:
«Рис с чоризо»
Ни одной завитушки , ни малейшего намерения сделать красиво. Практичный человек.
Кладу листок на стол и смотрю на него, как смотрят на старую фотографию. Читаю:
«В сковороду — налить масло. Сначала обжарить чоризо. (Не жадничай масла.)»
Вот она. Эта фраза. Её можно было и не писать — он мог бы просто сказать это, стоя рядом, глядя в сковородку, толкая меня локтем, чтобы я плеснула ещё. Большой Лис свято верил, что оливковое масло — это базовое право человека.
Открываю холодильник, достаю иберийский чоризо — тот самый, из маленькой лавки испанских деликатесов возле рынка, не из «Перекрёстка». Пока мою его и нарезаю, думаю о том, что из всего, что оставил мне отец, этот клочок бумаги — одна из самых дорогих вещей.
Включаю плиту, наливаю масло.
Вспоминаю его вечные советы:
— Береги себя. И перестань есть эту свою вегню. Пельмени с аджикой — вот что человеку нужно. Всё остальное — от головы.
Это была его любимая шутка. Он всегда смеялся, когда говорил так — будто и правда пельмени с аджикой были полезнее моей вегни, а язва желудка была у меня, а не у него.
Чоризо начинает подрумяниваться, и вместе с этим запахом приходит воспоминание о нашем последнем разговоре. Ничего героического. Никакой киношной сцены. Я — в Москве, он — в Питере. Телефон в руке.
— Как ты, пап?
— Да тут, Ри.. сама знаешь. А ты как?
— Нормально, работаю.
— «Севилья» у «Барсы» в воскресенье выиграла! Вот это да!
Вот тут у него в голосе что-то загорелось. Бог дал ему двух дочерей — и мы привыкли слушать о футболе. Команда выигрывала, и мир на минуту обретал смысл. Он говорил о матче, о голе, о судье, который чуть всё не испортил. Обычный мужской разговор. Я слушала. Кивала. Иногда говорила «угу», иногда — «ага». Мы разговаривали как близкие люди, которым не нужно ничего доказывать. А «Барса.. просто помогала нам говорить. В конце — его стандартный набор напутствий.
— Да, да, пап, — ответила я, как человек, который подписывает договор, не собираясь его выполнять.
Убрала телефон. Продолжила жить. Думала: потом ещё позвоню. Опасная фраза — «потом позвоню».
Колбаски уже готовы. На листке написано:
«Вынуть чоризо. В том же масле — лук и помидор кубиками, жёлтый перец, чеснок, паприку и шафран. Хорошо прожарить.»
«Основа», — говорил он. Для него всё решалась в этой основе: лук, чеснок, терпение. Если это сделать правильно — остальное получится само. Наверное, поэтому никогда не понимал мою привычку всё делать на бегу.
Пока лук становится прозрачным, вспоминаю тот день. Была в офисе, в Москве. Обычный день: письма, дедлайны, вся эта ерунда, которая кажется важной, пока жизнь не ставит тебя на место. Звонит телефон. Сестра. Не говорит «привет». Не говорит «Рита». Только плачет. Сквозь всхлипы выдавливает:
— Папе плохо… он в реанимации…
Удивительно, сколько смысла может быть в одной сломанной фразе. Больше ничего не нужно добавлять. Внутри будто открыли окно — и в грудь ворвался холодный воздух. Дальше всё на автомате: закрыть ноутбук, что-то сказать на работе, доехать домой, кинуть вещи в чемодан, вызвать такси, аэропорт, первый попавшийся рейс. Действовала как робот. Но без пилота. В самолёте, как всегда, место у прохода. Я давно из команды «проход» — удобнее вставать, ходить, жить. Но в тот раз, впервые, захотелось у окна что бы видеть небо, землю, что угодно. Казалось, если смотреть наружу, можно хоть немного контролировать то, что будет дальше. Глупо.
Место 9C. Рядом — женщина после всех десертов мира. У окна — парень сразу натянул капюшон, надел наушники и уснул. Зачем ему тогда окно? А я сижу и пытаюсь не развалиться прямо там. Закрываю глаза и вместо молитвы начинаю торговаться с собой:
«Пусть он будет в сознании, когда я приеду. Только это. Остальное — потом».
Открываю глаза — мы уже снижаемся над городом. Вижу воду, серые прямоугольники домов. И кажется, он смотрит издалека и спрашивает:
«Опять ты, Лиска. Ну и что на этот раз?»
Выключаю огонь, чтобы не сжечь лук. Запах уже заполнил кухню. Дом пахнет воспоминанием.
В реанимации воздух другой. Холодный и чужой — как всё, что между жизнью и смертью. Мне дают этот дурацкий халат, просят говорить тихо, ничего не трогать, быть осторожной.
И вот он.
Большой Лис.
Лежит, весь в трубках, проводах, окружён аппаратами, которые издают звуки, смысл которых никто не переводит. Монитор с линией — вверх, вниз, пик, снова вниз. И какая-то детская часть меня думает: если сейчас заговорю громко, он проснётся и спросит: «Лиска, не видела мой телефон?».
Но он не проснулся.
И не проснётся.
Времени поговорить было сколько угодно — только ответа не было. И в этом ловушка: кажется, что ещё успеешь сказать главное, а момент либо не приходит вовсе, либо приходит уже с трубками и писком аппаратов.
Высыпаю рис в зажарку, перемешиваю, добавляю воду, соль. Возвращаю чоризо. Как будто собираю себя заново. Накрываю крышкой. Средний огонь. Забавно — на это терпения у меня хватает.
Думаю обо всём, что так и не сказала отцу. Не было речей, финального «спасибо за всё». И, если честно, даже сейчас, если бы он сидел рядом живой и здоровый — я вряд ли стала бы говорить что-то большое и правильное. Скорее всего, сказала бы что-то вроде:
— Ну что, пап, видел? Барса всё-таки стала чемпионом.
Он бы рассмеялся. И я тоже. В этом дурацком разговоре между футболом, как-то само собой прозвучало бы всё важное.
Рис готов. Открываю крышку — пар бьёт в лицо. Пахнет домом. Но не моим. Тем, где командовал он, а я была помощницей по чистке картошки.
Накладываю себе совсем чуть-чуть. «Бери ещё», — сказал бы он. Ставлю тарелку на стол. Рядом — тот самый листок, как меню в ресторане, который обслуживает только одного посетителя.
Сажусь и понимаю, что ем не одна. Не потому что вижу отца или слышу — нет. Есть блюда, которые уже нельзя есть в одиночку. Даже если рядом никого нет.
Думаю, что, возможно, наш разговор всё это время готовился на медленном огне. Каждый раз, когда готовлю это блюдо, немного говорю с ним — сегодня минуту, в другой раз две. Не сразу, не залпом, но в сумме — набирается.
Поднимаю вилку, как поднимают тост без бокала, и тихо говорю:
— Спасибо, пап.
И ем.
Чоризо, тёплый жёлтый рис. И ещё что-то, чему я не знаю названия. Наверное, это и есть то, что не успела сказать: наполовину смех, наполовину слёзы.
Идеально для Лиса.
И для его Лиски.
