помню!
Но нет, не поймаешь… ну хорошо, поймаешь, но не так легко! Небесный? Это лёгкая радость. Как от таяния снега или при виде бабочки. Даже названия толком нет, но я готов ответить. А вот грозовой – это сдержанный гнев.
В обратную сторону тоже могу – равнодушие это серебристый, обида – это алый…
Мысли бесятся внутри головы, не дают покоя. Мне кажется, что Гретхен непременно захочет меня унизить, как она это любит, а я просто так не дамся! В конце концов, у нас есть и гораздо хуже ученики! Ко мне Гретхен ещё не так цепляется, но я не позволю ей, не позволю…
Метания раздражают и меня. Чтобы справиться, выхожу на улицу. Воздух чист, прозрачен, в небе луна. Какая спокойная ночь. Цирцея, верно, сейчас гадает, как водится. Хорошая Цирцея, добрая Цирцея, совсем непонятная мне. Когда-то нам хватало того, что было общего, но теперь что-то меняется, наступает каменно-серым цветом, ложится как стена. Потому что мало одной общности детства!
Или я слишком жалок?
– Не спится? – на этот раз я вздрагиваю жалко и трусливо, как мальчишка, как застигнутый врасплох воришка. В ночи я не жду её и потому она пугает меня.
Гретхен. Замотанная в чёрный плащ, она даже не заметна в темноте. Но это она.
– А… я… – что-то неразборчивое творится во рту, но слова не складываются, язык отвергает всякую попытку к диалогу, превращая меня в слабое и неразумное существо. – Э…да.
Она молчит. Разглядывает мой испуг, вкушает его.
– Я учил жёлтый круг! – с вызовом добавляю я. – Завтра готов рассказать!
– Зачем завтра? – удивляется она. – ты здесь, я тоже. Давай сейчас.
Ладони потеют быстрее, чем она успевает закончить предложение. Как это сейчас? Почему сейчас? Без свидетелей? Но Гретхен любит свидетелей!
– Или боишься? – интересуется Гретхен. Она издевается и сейчас. Пусть без свидетелей, пусть не такая страшная в своём более тихом голосе, – а ты знаешь какого цвета страх?
– Страх бывает разный, – я чувствую в себе тот самый, самый мерзкий, лиловый, когда весь мир пульсирует перед глазами и не даёт собраться с мыслями. – Есть страх гневный – это багрянец, есть страх краткий – это канареечный, а ещё…
– Тогда отвечай сейчас, – перебивает Гретхен. – Ну? Какого цвета мудрость?
– лимонный, – сразу отвечаю я. В голове всплывают против воли слова Цирцеи о лимоне и кислоте и вкусе, который он может дать на выбор.
– Что означает песочный? – она спрашивает без азарта, не отвечая ничего на мои слова, словно ей самой противно.
– Робость.
– Как выбирается брезгливость?
– Горчичный…
Жёлтый круг я выучил, она не поймает меня. От сердца даже отлегает. Если бы я показывал в зале, она бы заставила меня указать нужную бутылку с закупоренным составом. А все эти оттенки между собой так похожи! Во всех кабинетах и залах все ингредиенты подписаны – коробочки и склянки, бутыльки и флаконы – везде есть надпись. В конце концов, здесь есть ученики! Мало ли за что схватятся по ошибке? И только у Гретхен даже опасно переливающаяся, снежно-белая бутылочка с закупоренной смертью стоит среди прочих склянок. Бери кто хочет!
– Это смерть, – сказала Гретхен как-то между делом на первом занятии. – Перепутаете её с белым дымом наивности, сами виноваты, плохо слушали и плохо смотрели.
Вот и всё!
– Ладно, знаешь, похоже, – соглашается Гретхен и я даже не верю своим ушам. Это что? Победа? Гретхен примирилась?!
– Только это тебе не поможет, – продолжает Гретхен, – ты не наблюдаешь мир и думаешь, что на бумажных знаниях можно далеко уйти. А вот нельзя. В книгах не про всё пишут.
Молчу. Я не понимаю к чему эта ведьма клонит.
– Вот ты знаешь, к примеру, какого цвета любовь? – спрашивает Гретхен тихо-тихо, так тихо, что я её почти и не слышу и даже скорее угадываю её вопрос, чем и правда слышу.
Оборачиваюсь. У неё печальное лицо. Впервые такое печальное. Я понимаю, что даже не знаю сколько ей лет. Она выглядела точно также когда я прибыл сюда, но я ведь прибыл ребёнком. Теперь я почти готов выйти в мир, ещё год-другой и моё обучение закончено, а она такая же!
– Рубиновая, – отвечаю я уверенно. Про это-то пишут. Всегда пишут основы: любовь – рубин, смерть – снежно-белая, жизнь – травянистого цвета, память – в цвет океана, а знание – оникс…
– А вот гром и молния тебе! – смеётся Гретхен. – Любовь бывает разная. Как и гнев. Бывает та, что рубиновая, а бывает та, что уголь. Про такое не пишут. Все цвета переходят один в другой, если насыщать их сильно или обесцвечивать с водой. Про такое не пишут, оно не имеет смысла. Кто знает, тот знает и сам. Кто не понял – поймёт с годами. Или не поймёт, тоже хорошее решение.
Я молчу. Никогда не видел Гретхен такой обычной, такой говорливой и такой странной одновременно. Что, в сущности, я о ней знаю? Только то, что она ведьма та ещё, но теперь она говорит какие-то интересные, пусть и очень тревожные, непонятные вещи.
– Почему… – я решаюсь её перебить, прекрасно понимая, что рискую потерять этот разговор и снова вызвать прежнюю Гретхен, знакомую мне последние шестнадцать лет.
– Почему я тебе всё это говорю? – перебивает она со смешком. – Как знать. Может у Тоомаса ликёр был слишком крепкий, а может быть, надоело мне всё. Вы меня ненавидите, думаете, что у других лучше и легче. Это не так. Другим просто плевать.
Она умолкает. Это её, очень уж личные мысли, и она спохватывается. Я не стою того, чтобы раскрываться передо мной. Но пока она молчит, я понимаю, что среди учеников в её распоряжении и правда нет тех, кто не в состоянии был бы драться на магическом клинке или сварить исцеляющий настой. Даже Эльмо, который вообще боялся того, что его выкинут прочь за слабость, и тот научился кидать огненные шары и, стало быть, может принести что-то полезное.
Я никогда не думал о ней так, и теперь сомнение в собственной ненависти вкрадывается ядовито-розовым пятном. Слишком заметным, чтобы отмолчаться да забыть.
– А может быть, я стою и лгу, – продолжает Гретхен весело, – лгу насчёт того, что я здесь забыла и насчёт своего имени. Мне много лет, и я уже могу не помнить правды.
– Я хочу заниматься магией, – уверенно говорю я, хотя может быть и совершаю ошибку.
– Магией, – она повторяет за мной, – хм… а знаешь почему я тебе это говорю?
Она смотрит на меня. В лунном свете её взгляд как-то жутковато светится. Точно призрачный.
– Нет…
– Потому что на свете есть вера и безверие, – отвечает Гретхен. – Ты знаешь какого цвета вера?
– Золотого, – отвечаю я, не задумываясь. Золото входит в жёлтый круг и запомнить мне было просто – золото – венец веры.
– А безверие? – спрашивает Гретхен, кивнув моему ответу.
Подловила всё же! Прицепилась, поймала!
Я молчу, опустив голову и ожидая очередного смешка. Но она удивляет меня:
– Лазурь. Запомни, осёл, никто тебе повторять не будет. Гром и молния тебе на сердце и душу, если однажды спрошу, а ты зажуёшься в словах!
Вот это уже та Гретхен, которую я знаю и которая пугает меня меньше той, говорливо-приветливой.
– Так вот от золота и лазури мой ответ. Я не верю, что ты, Мерлин, хоть когда-то сможешь стать магом, который войдёт в историю. Ты не великий маг, ты так… шут с котлом! А значит, никакие тайны и знания не уйдут от нас. Потому и болтаю. Ладно, бывай, завтра на занятии ещё спрошу и будь добр ответить.
Гретхен тихо смеётся, удаляясь. Ей весело и её голос, тихий смешок: «Мерлин великий маг!» может быть и не прозвучал в ночи, но как ясно отразился он в моих собственных мыслях, обжёг льдом и лавой.
Она прежняя. Ей всё равно что я испытываю. Она даже рада, если мне больно. Особенно рада.
Она не знает, что во мне загорается в эту минуту солнечное тщеславие и алый гнев. Доказать, победить, показать себя! С утра же! С самого утра! И до конца дней своих. Она не может остаться правой. Она не может, ведь я не верю ей.
Лазурь леденит разум. Так проще. Без веры в её слова будет проще. А в сердце и душе солнце и пожар.
| Помогли сайту Праздники |
При цитировании ссылка на сайт обязательна. Exsodius 2008 - 2026
18+