Аристотель

Волк по имени Аристотель считал себя не охотником, а ценителем. Грубая сила? Пф, для деревенских дураков. Его стиль — тонкое искусство обольщения. Он вылизывал шерсть до бархатного блеска, тренировал загадочную полуулыбку и ходил по лесу не крадучись, а томно прохаживаясь, как денди по бульвару.

Его излюбленной техникой было появляться у опушки в час, когда зайчихи выводили детишек на первую травку. Прислонившись к сосне, он закуривал стебелёк папоротника и говорил хриплым, натренированным голосом:

— Простите, прекрасная фрау… Вы не подскажете, где тут у вас… душа теряется? А то я свою, кажется, только что уронил где‑то рядом с вашими изумрудными глазами.

Зайчихи, конечно, визжали и прятали детей за спину. Но Аристотель не смущался. Он вздыхал:

— Ах, эта вечная предвзятость к внешности! Внутри я — ранимый поэт. Я, между прочим, сонеты сочиняю: «О, дай мне умереть у твоих тонких лап…» Хотите, прочту?

Однажды он решил покорить сердце особенно пышной Волчицы из соседней рощи. Вместо оленя он принёс ей букет из лютиков, разложил у её норы и завёл пронзительный романс:

— Твой взгляд — как полная луна в бездонной ночи… Твой вой — как вечность под луной…

Волчица высунула голову, медленно пожевала один лютик и сказала хрипло:

— Мужик, ты либо нормальную еду неси, либо иди своей поэтической тропой дальше. А то у меня детишек трое, и рифмы их не накормят.

Но самой эпичной стала его попытка обольстить Медведицу. Рассчитав, что классика не пройдёт, Аристотель решил сыграть на контрасте — явился в образе «сурового, но одинокого самца». Он надел ковбойскую шляпу, клетчатую рубаху, напустил на себя суровости и пробормотал у берлоги:

— Эх, жизнь… Сплошная беготня за ветром. Никто не понимает моей глубокой, звериной тоски…

Медведица, только что проснувшись и поэтому особенно злая, одним движением лапы прижала его мордой к земле.

— Тоскуешь, милок? — проревела она. — Я тебе сейчас такую тоску устрою, что ты свою поэзию проглотишь. Катись отсюда до первого дождя. А не то шубку с тебя, бархатную, на коврик для моих медвежат сниму!

Аристотель откатился и бежал без оглядки далеко за реку.

И сидел он потом на пне, грустно поправляя помятую шерсть, и философски размышлял о неблагодарности мира к тонким натурам. А вдали уже слышался весёлый, не обременённый романтикой лай деревенских собак. «Примитивы», — брезгливо подумал Аристотель и пошёл искать утешения в компании одинокой, но, как он считал, «невероятно глубокой» Совы, которая всю ночь монотонно повторяла «уху‑уху», а он слушал, кивая: «Какая многогранность… Какая тайна…» Сова же думала только о том, где бы найти мышь покрупнее.

Аристотель так увлёкся обсуждением с Совой многогранности мира, что проглядел тишину. Лес замер. Даже Сова внезапно смолкла и улетела.

Первое, что он услышал, — отрывистый, деловой лай. Из‑за деревьев вышли двое в камуфляже с блестящими палками, а за ними — собаки. Простые, злые, без всяких философий.

Аристотель решил блеснуть эрудицией и вышел навстречу с изящной позой.

— Добрый день! Если насчёт той лани, то её грациозность, должен сказать, сильно преувеличена…

Хлопок. Что‑то жгучее впилось ему в мягкое место, которое он всегда считал вместилищем души, а не мишенью.

— Ай! — взвизгнул он. — Это неспортивно!

А собаки уже неслись на него. Поэзия кончилась. Началась самая примитивная беготня. Аристотель мчался, забыв о бархатной поступи, захлёбываясь от ужаса: «Варвары! Даже мысль закончить не дали!»

Он промчался мимо знакомой сосны, мимо заячьей норы — теперь это были просто дерево и дырка в земле. Весь его сложный мир упростился до одного: «Спасай шкуру!»

В последний момент он рванул в сторону и прыгнул в старый колодец. Сидел на дне в ледяной воде, слушая, как над ним смеются охотники и лают собаки. Шерсть слиплась, в мягком месте пульсировала дикая боль, а достоинство осталось где‑то там, наверху.

— Ну что, красавчик, — крикнул сверху охотник, — вылазь, поговорим о твоих взглядах… на выделку шкур!

Аристотель прижал уши. Диспут был проигран. Оставалось только сидеть в темноте и тихо корить себя за то, что главное в жизни — не томные взгляды, а умение вовремя и без лишних слов уносить лапы.