Последний рейс с «Октябрьской пристани»

Навигация закрывалась. Последний пассажирский теплоход «Ленинград» на Москву ушёл вчера, и теперь речной вокзал, вычурное сталинское здание с высоким шпилем, напоминал оперный театр после премьеры. Великолепный, пустой и слегка печальный. В зале ожидания с огромными окнами на воду остались лишь считанные люди: те, кто пришёл слишком рано на автобус, те, кому просто некуда было идти, и те, кто ждал следующего сезона.

Анна, дежурная по вокзалу, привыкла к этому межсезонью. Тридцать лет работы. Она помнила времена, когда отсюда отходило по десять теплоходов в день, а зал гудел, как улей. Теперь её главной задачей было следить, чтобы не замерзли трубы, и изредка продавать чай из автомата одиноким посетителям. Она вязала у себя в крошечной каморке за стойкой «Справочное бюро», которое уже лет пятнадцать никому ничего не спрашивало.

В четыре часа дня, когда сумерки начинали ползти с реки, в зал вошли трое. Первым — пожилой мужчина, Николай Фёдорович, в добротном, но старомодном пальто и с потёртым саквояжем. Он купил у Анны чашку чая, сел у окна и уставился на причал, где качались на волне последние «ракеты», поставленные на зимний отстой. Он приезжал сюда каждый год в один и тот же день — 5 ноября. Ждал. Хотя ждать было уже нечего.

Второй вошла молодая женщина, Катя. В дорожной сумке на колёсиках — весь её мир. Вернее, то, что от него осталось после того, как она сбежала из квартиры, которую делила с мужем-тираном. Билет на поезд у неё был только на завтрашнее утро, а ночевать было негде и не на что. Вокзал казался самым безопасным местом. Она села в противоположном конце зала, уставившись в экран выключенного телефона.

Третьим был подросток, Денис. Он пришёл с гитарой в чехле за спиной. У него был растерянный и одновременно решительный вид человека, сбежавшего с ненавистных подготовительных курсов. Он мечтал стать музыкантом, а не экономистом, как хотели родители. Он вышел просто бродить по городу и забрёл сюда, потому что здесь было тепло и пахло, как ему показалось, свободой и дальними странами.

Так они и сидели: старик у окна, женщина у колонны, подросток на скамье под стендом с забытой рекламой круиза «Волга-2020». Их разделяли десятки метров пустого пространства и собственные мысли.

Первым зашевелился Николай Фёдорович. Он порылся в саквояже, достал потрёпанную фотографию, посмотрел на неё, потом на пустой причал, и тяжко вздохнул. Звук был таким громким в тишине, что Катя вздрогнула, а Денис поднял голову.

Анна, наблюдая за ними из своей каморки, отложила вязание. Она видела таких каждый год. Одинокие души, которых ветер осеннего межсезонья заносил в этот порт. Она налила три чашки чая из своего личного термоса, положила на поднос три пакетика сахара и вышла из-за стойки.

— На, — сказала она, подойдя сначала к Николаю Фёдоровичу. — Бесплатно. От скуки.
— Спасибо, — удивился старик. — А разве можно?
— Межсезонье, — развела руками Анна. — Все правила тоже в отпуске.
Она отнесла чай Кате и Денису. Те приняли его с тихим, смущённым «спасибо».

— Холодно становится, — сказала Анна, останавливаясь посередине зала, будто обращаясь ко всем сразу. — А отопление включим только через неделю. Так что грейтесь чаем.

Этой фразы, брошенной в тишину, оказалось достаточно. Николай Фёдорович отпил глоток и сказал, не обращаясь конкретно ни к кому:
— Раньше в этот день отходил последний рейс. «Капитан Рачков». До Астрахани. Мы с женой всегда на нём уезжали. В наш медовый месяц.
Голос его был тихим, но в каменном зале слова отчётливо долетели до Кати и Дениса.

— Куда? — не удержался Денис.
— В Астрахань. Она там родилась. Хотела показать мне осенние лотосы. Но они уже отцветали к ноябрю. Зато было тихо, и вода становилась свинцовой, как сейчас. — Он снова посмотрел в окно. — Она умерла пять лет назад. А рейс отменили три года назад. Но я всё равно прихожу. Сижу. Как будто жду.

Катя прислушалась. Её собственная боль, острая и свежая, на мгновение отступила, уступив место чужой, старой и, видимо, неизлечимой.
— А почему вы не поедете просто… на поезде? — спросила она осторожно.
— Не то, — покачал головой старик. — Не то. На поезде — это маршрут. А на теплоходе — путешествие. Это она говорила. «Коля, мы плывём, а не едем. Мы часть реки». — Он помолчал. — Глупо, да?
— Нет, — тихо сказала Катя. — Не глупо.

Денис, до этого сидевший ссутулившись, выпрямился.
— А на чём играли на этих теплоходах? Раньше?
— Оркестр был, — оживился Николай Фёдорович. — Неважный, самодеятельный. Но по вечерам в ресторане играли танго, фокстроты. Мы с Лидой всегда танцевали. Я не умел, она учила. Говорила, у меня ритм, как у метронома. — Он слабо улыбнулся.
— Круто, — сказал Денис. Он снял гитару с плеча, расстегнул чехол. — Я… я могу что-нибудь сыграть. Если не против. А то тихо тут слишком.

Анна, стоявшая у своей стойки, кивнула:
— Играй. Звукоизоляция хорошая, никому не помешаешь.

Денис взял несколько аккордов. Неуверенно. Потом заиграл мелодию — простую, грустную, собственную.
— Это про что? — спросила Катя после паузы.
— Про то, как хочется уплыть, — честно ответил Денис. — И не знаешь куда. Просто от всего.
— Уплыть легко, — сказала Катя. Её голос дрогнул. — Сложнее — приплыть куда-то. Где тебя ждут. Или хотя бы не бьют.
Она сказала это так прямо, что Денис смолк, а Николай Фёдорович внимательно на неё посмотрел.
— Муж? — спросил он просто.
Катя кивнула, сжимая чашку в ладонях.
— Уехала сегодня. С одним чемоданом. Даже не знаю, куда еду. К подруге в Питер. На время.
— Правильно сделала, — твёрдо сказала Анна из-за стойки. — Лёд тронулся. Главное — не возвращаться. А то замёрзнешь опять.
— Я вот тоже сбежал, — признался Денис. — С курсов. Родители убьют.
— Не убьют, — вздохнул Николай Фёдорович. — Будут ругаться. Потом простят. Родители — они как эта пристань. Кажется, что они тебя держат, не дают уплыть. А на самом деле — чтобы ты не утонул, пока не научишься плавать.

Разговор снова пошёл, теперь уже легче, будто лёд тронулся не только на реке, но и между ними. Они говорили о потерях: Николай Фёдорович — о потере любимого человека и целого мира речных путешествий; Катя — о потере себя в браке; Денис — о потере веры в своё будущее, которое за него уже решили. И Анна слушала, и её тихая, размеренная жизнь наполнялась отголосками их бурь.

— Знаете, — сказала Анна, снова выходя к ним с термосом. — Я тут тридцать лет. Видела, как люди встречаются и провожают. И всегда думала: они все — как пассажиры. Одни приплывают, другие уплывают. А я — как этот вокзал. Остаюсь. И мне иногда тоже хочется уплыть. Хоть куда-нибудь.
— А почему не уплывёте? — спросил Денис.
— Кто же чай разливать будет? — усмехнулась она. Но в её глазах мелькнула грусть. — Привычка. Да и годы уже не те.

Николай Фёдорович вдруг встал и подошёл к огромной, пыльной карте речных путей, висевшей на стене.
— Смотрите, — сказал он, водя пальцем по изгибам рек. — Вот здесь мы с ней попали в шторм. Качка была такая, что посуда летала. А она смеялась. Говорила: «Коля, это река проверяет нас на прочность!». А здесь… здесь мы видели рассвет. Весь горизонт в огне. И здесь… здесь дельфинов видели. В Каспии.

Он рассказывал, и карта оживала. Сухие линии становились дорогами памяти, наполненными ветром, водой, смехом и музыкой того самодеятельного оркестра. Катя и Денис слушали, заворожённые. Для них, выросших в мире самолётов и скоростных поездов, этот неторопливый, исчезнувший мир казался волшебной сказкой.

— Сыграй что-нибудь, под что можно было бы танцевать, — неожиданно попросил Николай Фёдорович Дениса. — Танго. Или фокстрот. Ты знаешь?
— Не очень, — смутился Денис. — Но могу попробовать.

Он нашёл на телефоне простую мелодию танго, несколько раз послушал и начал подбирать аккорды. Получалось неуклюже, с ошибками, но ритм был.

И тогда произошло невероятное. Николай Фёдорович отставил чашку, выпрямился и сделал несколько шагов на середину зала. Он был стар, движения были скованны, но в них угадывалась старая, мышечная память.
— Анна, — сказал он, обращаясь к дежурной. — Разрешите пригласить вас на танец? В память о тех рейсах.

Анна замерла, потом смахнула невидимую пылинку с фартука и кивнула.
— Только я не умею.
— Я научу. Как Лида меня учила.

Он взял её за руку, положил другую ей на талию. И они закружились под робкие, фальшивые аккорды Дениса на гитаре. Они были нелепы — пожилая женщина в фартуке и старик в старомодном пальто, танцующие в пустом зале вокзала под музыку с телефона. Но в этом была такая щемящая, горькая и прекрасная правда, что у Кати навернулись слёзы.

Она смотрела на них и думала о том, что её муж никогда не танцевал с ней. Никогда не смотрел на карты и не мечтал о лотосах. Его мир был тесен, как клетка. А здесь, в этом заброшенном порту, люди, потерявшие всё, танцевали среди теней ушедших теплоходов.

Когда музыка закончилась, Николай Фёдорович и Анна, немного запыхавшись, остановились.
— Спасибо, — сказал старик. — Кажется, я снова почувствовал палубу под ногами.
— И я, — улыбнулась Анна. Её лицо, обычно скучное и усталое, помолодело.

Стемнело окончательно. За высокими окнами чёрная вода слилась с чёрным небом, и только огни на противоположном берегу мерцали, как далёкие звёзды.

Пора было расходиться. Николай Фёдорович собрал свой саквояж.
— Я, пожалуй, пойду. Автобус скоро. Спасибо вам. Вы… вы дали мне доплыть до конца. В этот раз.
— Приходите в следующем году, — сказала Анна. — Чай будет.
— Обязательно.

Катя тоже поднялась.
— Мне тоже пора. На вокзал. Спасибо за… за всё. Я, кажется, поняла, что уплываю не от чего-то. А к чему-то. Пусть даже не знаю пока, к чему.
— Удачи, — сказал ей Денис. — И… держитесь.

Денис остался последним. Он упаковал гитару, подошёл к Анне.
— Спасибо, что пустили.
— Заходи, если что. Межсезонье долгое. Музыка скрасит.

Он вышел в холодную ноябрьскую ночь. На причале ветер гнал по воде первые тонкие льдинки, которые звякали, как хрусталь. Он шёл по набережной и думал не о родителях, не о курсах. Он думал о карте речных путей, о танго в пустом зале и о том, что, может быть, его путь — не прямая линия к диплому экономиста. Может быть, это извилистая река со своими поворотами, мелями и прекрасными, неожиданными видами.

А в зале вокзала Анна снова села за свою стойку. Она смотрела на пустые скамьи, на тёмные окна. Но тишина теперь была не гнетущей. Она была наполненной. Эхом шагов, обрывками разговора, аккордами гитары. Она взяла своё вязание, но не стала вязать. Просто сидела и смотрела на карту, где только что оживали города, шторма и рассветы.

«Ленинград» не придёт. «Капитан Рачков» не отправится в последний рейс. Но сегодня, в межсезонье, на заброшенной пристани, отчалил другой корабль. Маленький, невидимый, собранный из трёх одиноких душ и одной дежурной. Он сделал всего один круг по залу ожидания. Но для тех, кто был на его борту, этого хватило, чтобы снова почувствовать под ногами палубу и увидеть на горизонте огни — пусть и не лотосов, а просто чьего-то чужого, но гостеприимного берега.

Анна выключила свет в зале, оставив только дежурную лампу у стойки. Завтра придёт уборщица, может быть, зайдёт пара туристов. Но этот тихий, последний рейс с