Пионерская правда

Глава десятая "В начале творческого пути"



§ 1. «Пионерская правда»


Спустя несколько месяцев, а точнее в сентябре этого же, 1974 года, на меня что называется «снизошло»: я стал усиленно бомбить своими стихотворными и прозаическими шедеврами всесоюзную «Пионерскую правду», которая к тому времени уже открыла рубрику «Пробуем перо», где публиковались стихи и проза таких же, жадных до слова пионеров, как и я.

Через год, в октябре, к моему пятнадцатилетию, меня напечатали!
Текст был озаглавлен «На уроке физкультуры». Без подзаголовка, указывающего на жанр.
Правда, представлен он был не в том виде, в котором бы хотелось. В редакции почему-то сочли, что в прозе я выгляжу лучше и, презрев груду Смородинских стишат, выдали на гора мой первый опус — фельетон в сильно сокращённом и плохо узнаваемом варианте.
Точнее сказать, это была всего лишь версия моего изложения, где даже фамилии существующих реально героев (учеников того же 6 «в» класса) были изменены. По понятным причинам. Дабы избежать нежелательного скандала.

Поэтому от жанра «фельетон» мало что осталось. Получилась какая-то уродливая смесь «не понятно чего» с обрывочными предложениями. А жаль. Мне так хотелось пригвоздить отрицательных героев фельетона к доске позора меткой стрелой своего потрясающего остроумия!

Итак, опубликованные остатки моего фельетона.

«На уроке физкультуры в осенний погожий денёк в начале сентября мы вышли в парк на кросс. Надо было пробежать 500 метров. Когда стартовавшие из первой группы были уже далеко, знаменитый острослов класса Венченко со смешливой ноткой в голосе произнёс:
             —  Сейчас придёт Миронов и скажет, что нога болит!..
И, к великому изумлению всех, его предсказания оказались верными.

Самолюбие у Миронова было выше его способностей: увидев, что все мальчишки его обогнали, он неожиданно стал прихрамывать и совсем сошёл с дистанции.
             —  Ну, что же ты? - не удержались мы.
            —   Да я ногу растянул, не видите, что ли? —  с наигранной обидой проговорил он.
Но вот звонок известил нас о том, что урок окончился, и все бегом кинулись в школу, в том числе... и Миронов».

                                                                                                                                                                                                г. Горький, школа №120. Паша Смородин. (Газ. «Пионерская правда» №82 (5873), пятница, 11 октября 1974 г.)

По понятным причинам редакция видоизменила фамилии главных действующих лиц. Острослов Венченко — на самом деле Зенченко Сашка, приколист и каламбурист, а отрицательный персонаж, герой фельетона — Шаронов. Маленький и противный.
Злой карлик с пищащим голоском.
Очень практичный.
Самовлюблённый. До беспамятства!
Самый информированный в области западного рока. Знал много зарубежных (в первую очередь английских и американских) групп и названий их дисков, а также их хитовых песен, занявших лидирующие позиции в хитпарадах.
Ревностно следил за модой.
Казалось, даже немного владел английским.
(Единственный из моих одноклассников, которого я и сегодня вижу довольно часто: он живёт в панельном многоквартирном доме у ТЦ «Океан» (бывший ресторан с одноимённым названием).

Но так как сцена была из жизни, свидетели её признали в той публикации все реалии, изложенные в мини-фельетончике.
Живой (говнистый, но реальный) прообраз главного отрицательного персонажа фельетона в виде Шаронова потом долго мстил мне: однажды он на школьной лестнице злобно метнул в меня огрызок яблока.
Это было полное, окончательное, бесповоротное признание!
Следовательно, цели я добился.



§ 4. Письма


Моё самолюбие к глубокому удовлетворению последнего получило дополнительное поощрение в виде мешков писем, посыпавшихся на мою голову, как из рога изобилия, со всех концов нашей необъятной страны и стран Восточной Европы.
Сначала учителя тактично передавали мне их с пожеланиями быстрейшего ответа, а потом, не совладав с хлынувшим бурным потоком, махнули на всё рукой, ибо эта процедура затянулась по формуле «плюс бесконечность».

Бессовестно наплевав на этику, стихийно образовалась новая школьная развлекуха: письма, адресованные мне (с вложенными в них фото поклонниц и признаниями в любви!) в любое удобное время читались и рассматривались в пионерской комнате, куда сваливались мешки с корреспонденцией, всеми желающими учениками школы.

Некоторые «заботливые» бесцеремонные читатели отмечали особо лаконичные места в этих письмах весёлым безудержным гоготом, а на весьма скромненьких девичьих фотомордочках со злорадным, как мне показалось, тщанием вырисовывали рожки, усики  и тому подобный сволочизм.

Кстати, письма из заграницы предварительно методично отсортировывались учителями и исчезали в неизвестном для меня направлении. Под предлогом, что я не знаю иностранных языков и ответы на них, якобы, поручено готовить школьникам, факультативно изучающим чешский, польский и прочие языки (никогда не слышал о таких факультативах в нашей школе!).

Об этом я узнал из прекрасных уст учительницы английского языка (до сих пор перед глазами у меня, в ту пору подростка пубертатного периода, её совершенные женские формы, за которые я давно для себя окрестил её «бутылочкой»), которая, однажды, виновато потупившись, объявила мне о таком решении педколлектива школы.
Видимо, состоялся педагогический совет, посвящённый этому вопросу, и который даже не соизволил попросить у меня разрешения на перлюстрацию адресованных мне посланий.

Я попробовал робко возразить, что мол, давно коллекционирую марки и прошу отдавать мне хотя бы конверты с ними. Иностранные марки были тогда редкостью. Ответом было гробовое молчание.

Впрочем, к тому времени вся эта канитель с ответами на письма (восторженных обожателей непонятно чего) мне уже порядком надоела. После нескольких ответов я устал и потерял интерес к этому.

Писали, в основном, школьницы подросткового возраста. Среди писем часто встречались откровенно неграмотные и небрежные.
Некоторые, как под копирку,  начинались примерно так: «Во-первых строках моего письма...».

На одно из таких писем (к тому же с пятнами, как от селёдки) я ответил резко, с указанием на грубые ошибки, дополнительно в отместку — пририсовав кляксы.
(Теперь я огорчённо жалею о том своём несдержанном поступке, считая это грехом, равным высокомерному издевательству над убогими. Я не имел морального права так делать!)

Потому я быстро смирился, равнодушно взирая на переменах  на совершающееся на моих глазах, как ритуал, буйное надругательство. Надругательство над сугубо интимными признаниями в любви ко мне и моему творчеству прекрасной половины (если не человечества, то хотя бы одной шестой части) мира!

Нельзя не отметить, что внутришкольная литературная популярность моя выросла стремительно, как на дрожжах.
Что крайне расположило ко мне всех учителей гуманитарного профиля, к явному, как впоследствии оказалось, неудовольствию математички и, особенно, физички, которая к тому же занимала пост завуча, и контроль за данным разделом школьной деятельности являлся личной её прерогативой.

Тем более прискорбно, что на волнах славы точные науки я забросил окончательно, видимо, посчитав, что в перспективе мне с ними — точно — не по пути.
С тех пор из троек по точным дисциплинам я не вылезал, а по литературе незаслуженно получал пятёрки, порой даже не выучив урока.

Как я уже упоминал, резонанс моей публикации в органах городской власти был настолько высок, что вскоре писательская организация направила в наш класс Валерия Шамшурина.
Известного уже тогда писателя, который провёл с нами урок Поэзии, где некоторые наши ученики (в первую очередь Павел Смородин) прочитали свои стихи.

Шамшурин отобрал наиболее понравившиеся и предложил продолжить работу над стихами под его патронажем. Около десяти лет продолжалось моё сотрудничество с этим писателем.

Были и негативные последствия.
Нашлись ретивые чиновники (предполагаю, что на уровне не менее чем отдел образования), которые усмотрели в моей исковерканной заметке острые нотки сатиры.
Стремительный и убойный вывод: в средней школе №120 Ленинского района гор. Горького плохо поставлена воспитательная работа, прежде всего на уроках физкультуры.
Об этом мне никто не говорил, такая информация до учеников не доводилась. Я сам  догадался.

Это я прочувствовал, когда на одном из уроков милейшая и добрейшая наша физкультурница сердито заставила весь класс заниматься круговой пробежкой по спортивному залу и вдруг разъярённо объявила: «Смородин, плохо! Тебе двойка!».

Я не обиделся, потому что плохо было ей, и мог только сожалеть, понимая уже тогда, как работает мнительная чиновничья заградительно-карательная система в советском обществе. Мне было горько и досадно.
Как будто я «подставил» невинную учительницу. Допустил, чтобы она жертвенно приняла жестокий удар прямо в чуткое учительское сердце.

Думаю, что досталось и директору школы, Королёвой, благодаря которой я оказался в этой школе.
(Ещё в пятом доме на Станкозаводе она была нашей соседкой по трёхкомнатной коммунальной квартире. Не знаю, как у других, а в нашей квартире соседи были — по уровню отношений — ближайшими родственниками).

Поэтому она решилась пойти на такой смелый шаг (взять меня в свою школу), несмотря на переполненность классов (школа работала в 2 смены) и игнорирование районного принципа (учится тогда можно было только по месту жительства, а мой дом на проспекте Ленина, 24 «б» в зону обслуживания 120-ой школы не входил).

Но прозорливые люди, в числе которых была и наша классная дама — Болонина, — решили повернуть дело в нужное, положительное, русло!
При наличии такого количества адресов школьников, желающих переписываться, легко придумался новый вид школьной деятельности — ШКИД (школьный клуб интернациональной дружбы), задачей которого было установление связей
с другими школами Республик Советского Союза и зарубежья.

Председателем клуба, конечно, же назначили меня.  
Спустя некоторое время письма, на которые никто не отвечал, иссякли, и о клубе благополучно забыли. Если я и успел попредседательствовать, то только, если помнится, только на одном заседании.