Томас появился в этом времени так же внезапно, как искра, высеченная из кремня — секунду назад его окружала стерильная белизна каюты крейсера «Тиндаль» с её голографическими панелями и тихим гулом реакторов на антиматерии, а в следующее мгновение лёгкие наполнились сладковатой вонью гнилой капусты, угольной пыли и ещё чего-то до того древнего, что мозг отказывался подбирать название. Он стоял по щиколотку в соломе, глядя на горбатый потолок, сложенный из тёсаного камня.
Вокруг громоздились реторты из мутного стекла, перегонные кубы, покрытые патиной времени, связки сушёных трав, свисающие с балок точно пучки нервов, и всюду — банки, банки с порошками, кристаллами, жидкостями, каждая отмечена загадочными значками, похожими на астрологические символы. Томас сразу понял главное: его нанореактор, единственная надежда на возвращение, вместо привычного ультрамаринового сияния пульсировал тусклым алым, а над его запястьем, где был вживлён тактический нейроинтерфейс, вспыхнула голографическая строка: «Требуется катализатор с высокой плотностью неспаренных электронов для стабилизации кристаллической решётки. Эквивалент: иридий, осмий или любой металл платиновой группы».
Из тени, отбрасываемой огромным дубовым столом, заваленным фолиантами в свиной и телячьей коже, выступил человек, чьё лицо напоминало пергамент, исписанный морщинами, глаза же его горели тем особенным огнём, который зажигается только в зрачках тех, кто десятилетиями гоняется за призраком абсолютного знания. Человек голосом, скрипучим, как несмазанная телега, но с нотками почти детского любопытства, произнёс:
— Ты пришёл с неба, странник, или из преисподней, ибо одеяние твоё сшито из ткани, которой не видывали даже купцы из далёкого Катая, а кожа твоя светится синевой умирающего уголька?
— Мне нужен иридий или осмий, — ответил Томас на чистейшей латыни, которую загрузили в его лингвистический модуль перед самой телепортацией, ибо навигационные системы крейсера всегда загружали языковые пакеты всех эпох для предполагаемых планет назначения. Но кто же знал, что сбой пространственно-временного континуума швырнёт его не на планету системы Тау Кита с её алмазными скалами и океанами жидкого метана, а в самое сердце европейского средневековья, прямо в логово человека, который посвятил жизнь поискам философского камня?
Алхимик расхохотался, и смех его прозвучал точно перестук костей, но глаза оставались серьёзны, даже испуганны:
— Иридий, осмий — имена, которых нет ни в одном гербарии, ни в одном травнике, ни в одном талмуде, что передавали мне мои учителя. Но если ты ищешь металлы, металлы у меня есть, взгляни. — Он широким жестом обвёл помещение, задержав ладонь на тяжёлом слитке, тускло мерцающем в свете масляной лампы, слитке, в котором любое дитя двадцать третьего века опознало бы чистейшее золото пробы 9999. — Меркурий, он же ртуть, текучее серебро, хранит тайны превращений. Сурьма, она же сурьмяный блеск, открывает двери в мир духов. Сера, праматерь всех горючих начал, пахнет преисподней, но без неё никакой металл не обретёт душу. А золото — венец творения, совершенство, к которому стремится всё сущее под луной.
Томас приблизился к слитку, провёл пальцем по холодной поверхности, и встроенный сканер тут же выдал данные: «атомный номер 79, изотопная чистота поразительна, без примесей», — будто этот кусок металла только что вышел из-под молекулярного принтера, что само по себе в этом времени казалось вопиющим абсурдом. Но абсурд этот меркнул перед лицом главной проблемы: золото, при всей его ценности для этих людей, для ремонта нанореактора было совершенно бесполезно. Оно слишком инертно, слишком благородно, слишком согласно сидеть в своей электронной оболочке и ни за что не желало встраиваться в повреждённую кристаллическую решётку, требующую именно переходных металлов с их неспаренными электронами.
— Золото прекрасно, — произнёс Томас медленно, подбирая слова. — Золото — это символ вечности, инертности, совершенства. Но сейчас мне нужно не совершенство, а действие. Мне нужен металл, который умеет менять свои состояния, отдавать электроны, вступать в реакции, становиться мостом между атомами углерода. И такие металлы есть в твоей лаборатории, если верить моим детекторам.
Он указал на закупоренный глиняный горшок, стоящий в самом тёмном углу, возле которого датчики фиксировали слабые флуктуации поля — невозможные для органики или обычных металлов, но характерные для объектов с аномальной ядерной структурой.
Старик вздрогнул, попятился, наткнулся спиной на стол, и толстенный фолиант, переплетённый в телячью кожу, с грохотом рухнул на каменный пол, подняв облачко пыли, в котором заплясали миллионы микроскопических блёсток, похожих на звёздную пыль. Голос его сорвался на фальцет:
— Там хранится память о моём учителе! Там лежит камень, что упал с неба в ночь Великого пожара. Камень, который светится в темноте и от которого немеет рука, если держать его слишком долго. Ибо в нём живёт дух хаоса, первоматерия, ещё не обретшая формы. То, из чего можно сделать всё или не сделать ничего. Я клялся никогда не открывать этот сосуд, ибо мой учитель сказал: «Маркус, в этой банке заключена тайна, которую люди не готовы познать. Она превратит твоё золото в свинец, а твои надежды в пепел, если ты будешь слишком жаден».
Томас почувствовал, как внутри шевельнулось то самое предчувствие, которое не раз спасало ему жизнь в перестрелках с космическими пиратами у пояса астероидов. Предчувствие того, что сейчас произойдёт нечто, нарушающее все законы логики. Он шагнул к горшку, взялся за глиняную крышку, зачем-то запечатанную сургучом с оттиском странной печати, изображающей змею, кусающую свой хвост, и одним движением сломал печать, открывая сосуд.
Внутри, на подкладке из вытертого бархата, покоился кусок металла, формой напоминающий почку, цветом — расплавленное серебро с голубоватым отливом. Томасу не нужен был сканер, чтобы понять: перед ним нечто невозможное. Атомов с такой массой и такой структурой электронных оболочек просто не существует в природе — они синтезируются в ускорителях частиц по одному атому в неделю, живут доли секунды и распадаются, оставляя после себя лишь треки в детекторах. Но этот кусок весил граммов двести и лежал здесь, в лаборатории средневекового алхимика, спокойный, холодный, равнодушный к течению времени.
— Что это? — прошептал алхимик, подходя ближе и протягивая дрожащую руку к металлу, но не смея коснуться. — Что это за камень, который мой учитель назвал «Lamina Mercurialis Viva», живая ртутная пластина? Он утверждал, что она обладает душой, способной переходить из одного тела в другое, и что тот, кто постигнет её природу, станет повелителем всех стихий.
Томас молчал, потому что его сканер наконец обработал данные и выдал результат, от которого кровь застыла в жилах: перед ним был «изотоп элемента с атомным номером 116, ливерморий-293», но с периодом полураспада, превышающим расчётный в миллиарды раз. Это противоречило фундаментальным основам квантовой физики, будто кто-то или что-то сумело стабилизировать ядро, загнав его на легендарный остров стабильности. Этот факт означал только одно: технологии цивилизации, создавшей этот кусок металла, настолько превосходят человеческие, насколько человек превосходит амёбу, и эта цивилизация побывала здесь, на Земле, возможно, тысячелетия назад, оставив после себя артефакты, которые тёмные люди назвали философским камнем.
— Это ливерморий, — выдохнул Томас, понимая всю абсурдность звучания этого слова в прокопчённой лаборатории пятнадцатого века. — Элемент, которого здесь быть не может. В моём времени его синтезируют в количествах, невидимых глазом, и он распадается быстрее, чем комар машет крылом. Но этот кусок стабилен, абсолютно стабилен. Он существует вне времени. Если я смогу использовать его в своём реакторе, если его атомы встроятся в решётку, я вернусь домой. Но также я принесу с собой тайну, которая перевернёт всё, что мы знаем о вселенной.
Алхимик, чьё лицо в свете странного голубоватого свечения металла казалось вырезанным из слоновой кости, вдруг улыбнулся улыбкой человека, который всю жизнь искал ключ к двери, а когда нашёл, понял, что за дверью ничего нет. Он сказал тихо, почти неслышно, но на чистейшем немецком двадцать третьего века, с правильным синтаксисом и интонациями уроженца Берлина:
— Мой учитель, бежавший из Константинополя после того, как город пал под натиском неверных, рассказывал мне легенду о том, что мир не один. Что есть множество миров, наложенных друг на друга, как листы пергамента. И что в некоторых из этих миров железо тяжелее золота, а вода горит ярче масла. Что люди там летают по воздуху, как птицы, и говорят друг с другом через огромные расстояния. И что все эти миры когда-то были едины, но Великий Раскол разделил их. Теперь только избранные могут переходить из одного в другой, и знаком избранных служит власть над веществом, над самой основой мироздания. Власть, которую даёт вот это.
Он указал на кусок ливермория, мерцающий в глиняном горшке.
Томас вздрогнул и отшатнулся, инстинктивно нащупывая рукоять бластера, хотя прекрасно знал, что в этой атмосфере бластер бесполезен. Только что старик изъяснялся на средневековой латыни, а теперь речь его лилась свободно на немецком.
— Ты понимаешь меня? — прошептал Томас.
— Я всегда тебя понимал, — ответил алхимик, и голос его теперь звучал глубоко, бархатисто, без малейшего акцента. — Потому что я — не Маркус, сын кожевника из Нюрнберга, а хранитель этого перекрёстка миров. Я поставлен здесь теми, кто создал этот камень, и жду тебя ровно пятьсот двадцать три года, семь месяцев и девять дней. Ибо предсказано было: явится человек в сияющей одежде с повреждённым сердцем механизма и будет искать металл, которого нет в природе. Если он окажется достоин, я передам ему не только этот камень, но и знание о том, как исправить не только его машину, но и саму ткань реальности. Ибо она порвалась в том месте, где ты появился, и только вместе мы сможем заштопать дыру, через которую в ваш мир просачивается хаос.
В лаборатории стало
Томас сразу понял главное: его нанореактор, единственная надежда на возвращение, вместо привычного ультрамаринового сияния пульсировал тусклым алым, а над его запястьем, где был вживлён тактический нейроинтерфейс, вспыхнула голографическая строка: «Требуется катализатор с высокой плотностью неспаренных электронов для стабилизации кристаллической решётки. Эквивалент: иридий, осмий или любой металл платиновой группы».