Алина ненавидела понедельники. Не потому что надо было работать — она работала из дома и график строила сама. А потому что по понедельникам сосед сверху начинал сверлить ровно в девять утра.
Это продолжалось уже три месяца. Каждый чёртов понедельник, среду и пятницу — дрель, молоток, ещё какие-то неопознанные звуки, от которых вибрировали стены и сыпалась штукатурка с потолка в прихожей. Алина писала жалобы в управляющую компанию, вызывала участкового, стучала к соседу — бесполезно. Дверь никто не открывал, а звуки не прекращались.
В эту среду она проснулась в особенно паршивом настроении. Ночью снилась какая-то ерунда, кофе закончился, а на почте висело письмо от заказчика с правками, которые означали, что всю неделю придётся переделывать уже готовый макет. И ровно в девять — тук-тук-тук, др-р-р-р, бам-бам-бам.
Алина вскочила с кровати, накинула халат, сунула ноги в тапки и побежала наверх. Четвёртый этаж, квартира 47. Она нажала на звонок и не отпускала минуты три.
Дверь открылась.
На пороге стоял мужчина лет тридцати пяти, лохматый, в очках с толстыми линзами, в растянутой футболке с символикой какой-то рок-группы. В одной руке он держал молоток, в другой — дюбель.
— Вы охренели? — выпалила Алина без предисловий. — Три месяца долбите! У меня голова раскалывается, работа стоит, штукатурка сыплется! Вы вообще в курсе, что есть закон о тишине?
Мужчина смотрел на неё сквозь очки и молчал. Потом вдруг улыбнулся — странной, какой-то детской улыбкой — и сказал:
— Алинка?
Она замерла.
— Что?
— Алинка, ты, что ли? С журфака?
Она вгляделась в это лицо, скрытое за очками и лохмами, и вдруг узнала. Дима. Димка Соколов. Тот самый, с которым они вместе играли в студенческом театре. Он ставил свет, иногда выходил в массовке, а она играла главные роли. Он был влюблён в неё — это знали все. Писал стихи, дарил цветы, провожал до общаги. А она тогда выбрала Сашу — красивого, успешного, с деньгами. Саша носил её на руках ровно полгода, а потом бросил, потому что нашёл другую, ещё красивее.
А Дима после универа исчез. Кто-то говорил, что уехал в Питер, кто-то — что занимается музыкой. Алина тогда была слишком занята своей драмой, чтобы интересоваться.
— Димка? — выдохнула она. — Ты?
— Я, — он улыбался всё той же дурацкой улыбкой. — А ты, оказывается, подо мной живёшь. Третий год здесь, а ни разу не пересекались. Заходи, что ли?
Алина зашла.
Квартира оказалась полной противоположностью её стерильной однушке. Везде были книги — стеллажи во всю стену, стопки на полу, на подоконниках. В углу стоял синтезатор, рядом гитара, на стене висели афиши каких-то концертов. Пахло кофе и ещё чем-то тёплым, домашним.
— Ты это… извини за шум, — сказал Дима, ставя чайник. — Я тут мастерскую делаю. Звукоизоляцию монтирую, чтобы соседям не мешать. Как раз закончу — тихо будет.
— Звукоизоляцию? — Алина огляделась. — Ты музыкант?
— Саунд-продюсер, — кивнул он. — Пишу музыку для кино, для игр. Иногда для души. Раньше в студии работал, но дорого, своя удобнее. Вот оборудуют.
Она смотрела на него и не верила. Тот самый тихий Димка, который таскал за ней портфель и краснел, когда она обращалась к нему, — саунд-продюсер. Своя квартира, своя студия, интересная работа.
— А ты? — спросил он, протягивая ей кружку с кофе. — Чем занимаешься?
— Дизайнер, — ответила Алина. — Удалёнка. Сижу дома, рисую макеты.
— Круто. — Он сел напротив. — Замужем? Дети?
— Нет, — коротко сказала она. Не хотелось объяснять, что после Саши были ещё двое, но ничего серьёзного. Что к тридцати одному году она живёт одна, с кошкой, и единственное событие в жизни — это ремонт у соседа сверху.
— А ты?
— Я тоже один, — он пожал плечами. — Так как-то… работа, творчество. Знаешь, бывает, что человек встречается, а потом понимаешь — проще одному.
Она кивнула. Знала.
Они проговорили часа два. Дима рассказывал про работу, про проекты, про то, как писал музыку для какого-то известного фильма (название Алина слышала, но не смотрела). Она рассказывала про дизайн, про заказчиков, про то, как бесят правки в последний момент. Было легко. Удивительно легко, словно и не прошло десяти лет.
— Слушай, — сказал Дима, когда она собралась уходить, — если хочешь, приходи вечером. Я тут как раз свожу один трек, можешь послушать. Или просто так, чай попьём. А то одиноко иногда.
Она согласилась.
Вечером она поднялась к нему с пирожными из кондитерской за углом. Он включил ей музыку — красивую, грустную, от которой внутри что-то щемило. Они сидели на его кухне, пили чай и болтали до полуночи. И когда она вернулась к себе, впервые за долгое время не чувствовала пустоты.
На следующий день она поймала себя на том, что прислушивается к звукам сверху. Дрель молчала — видимо, ремонтные работы приостановились. Но она ловила шаги, звук музыки, иногда — его голос, когда он говорил по телефону. И в этом было что-то уютное. Она больше не была одна в этом доме.
Через неделю они уже ужинали вместе почти каждый вечер. Дима оказался отличным рассказчиком и внимательным слушателем. Она узнала, что после универа он год проработал осветителем в театре, потом уехал в Питер учиться на звукорежиссёра, потом вернулся в Москву, перебивался случайными заказами, пока не выстрелил один проект. С тех пор пошло.
— А ты почему тогда… ну, в театре не осталась? — спросил он однажды.
Алина пожала плечами:
— Саша сказал, что это несерьёзно. Что надо нормальную профессию, стабильность. Я и пошла на дизайнера. Думала, временно, а потом затянуло.
— А в театр хочется?
— Иногда, — честно ответила она. — Но кто меня теперь возьмёт?
— Ну, есть же любительские студии. Для души.
— Для души времени нет, — усмехнулась она. — Работа.
Он понимающе кивнул. И больше не спрашивал.
Однажды вечером, когда они сидели на его балконе и смотрели на огни города, Дима вдруг сказал:
— Алин, я тебе тогда стихи писал. Помнишь?
— Помню, — тихо ответила она.
— Я их до сих пор пишу. Только не отдаю никому. Так, в стол.
— Покажешь?
— Может, когда-нибудь.
Она повернулась к нему и вдруг поняла, что он совсем не изменился. Тот же взгляд, та же застенчивая улыбка. Только уверенности прибавилось. И седина на висках.
— Дим, — сказала она, — прости меня.
— За что?
— За то, что тогда… ну, ты понимаешь. Я была дура. Выбрала не того.
Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом покачал головой:
— Не извиняйся. Ты выбрала то, что считала правильным. Это нормально. Я тогда реально был никем — студент без денег, без перспектив. Кто бы меня выбрал?
— Ты был хорошим, — сказала она. — Самым хорошим.
— Был, — кивнул он. — И остался, наверное. Только теперь ещё и с деньгами.
Они рассмеялись. Напряжение ушло.
Алина пошла к себе и долго не могла уснуть. Она лежала и слушала тишину. Сверху было тихо — Дима, наверное, тоже лёг. И вдруг она поймала себя на мысли, что хочет, чтобы он снова начал сверлить. Потому что это значило бы, что он рядом.
Так прошёл месяц. Они виделись почти каждый день, но между ними ничего не происходило. Дружба — тёплая, доверительная, но дружба. Дима не делал шагов, Алина боялась их сделать. Каждый вечер она уходила к себе и думала: «А если бы я тогда…»
А потом случилось то, что случилось.
В субботу вечером она поднялась к нему с бутылкой вина — просто так, отметить конец недели. Дверь была приоткрыта, изнутри слышалась музыка. Она вошла без стука и замерла.
Дима сидел за синтезатором и играл. Рядом стояла девушка — молодая, красивая, с длинными волосами. Она пела. Голос был чистый, сильный, завораживающий. Они смотрели друг на друга и улыбались. И в этой улыбке было столько нежности, что у Алины сжалось сердце.
— Ой, — сказала она громко. — Извините, я не вовремя.
Дима обернулся. Взгляд его был растерянным.
— Алин, привет. Это Катя, вокалистка. Мы работаем над новым треком.
Катя улыбнулась ей — открыто, приветливо. Алина кивнула в ответ и попятилась к двери.
— Я пойду. Не буду мешать.
— Алин, подожди… — начал Дима.
Но она уже выскочила в коридор и захлопнула дверь.
Дома она просидела на кухне до утра. Смотрела в стену и пыталась понять, что с ней происходит. Ревность? К кому? У неё нет на него никаких прав. Они просто соседи. Друзья. Имеет полное право встречаться с кем хочет.
Но внутри было больно. Так больно, как не было даже после разрыва с Сашей.
Утром она написала ему сообщение: «Извини за вчерашнее. Не хотела мешать. Катя классная. Рада за вас».
Он ответил через час: «Алин, ты не так поняла. Катя — просто коллега. Мы записываем альбом. У неё есть парень, они скоро женятся».
Алина прочитала и выдохнула. Но легче не стало. Потому что проблема была не в Кате. Проблема была в ней самой.
Она боялась. Боялась сделать шаг, боялась, что он скажет «нет», боялась разрушить то тёплое, что между ними было. И этот страх был сильнее желания.
Вечером Дима постучал к ней сам. Впервые за всё время.
— Откроешь?
Она открыла. Он стоял в дверях с гитарой в руках.
— Можно?
— Заходи.
Они сели на кухне. Он долго молчал, перебирал струны. Потом заговорил:
— Алин, я должен тебе кое-что сказать. Давно должен.
— Что?
— Я тогда, на четвёртом курсе, хотел тебе предложить… ну, встречаться. Всерьёз. Но ты выбрала Сашу, и я решил — не лезть. Потом уехал, думал, забуду. Не забыл. Все эти годы… у меня были женщины, но я всё время сравнивал их с тобой. Глупо, да?
— Глупо, — тихо сказала она.
— Знаю. А теперь ты живёшь подо мной, мы видимся каждый день, и я опять… как дурак, боюсь сказать. Боюсь, что ты опять выберешь кого-то другого.
Она смотрела на него и чувствовала, как по щекам текут слёзы.
— Дурак, — сказала она. — Кого другого? Я одна. Совсем одна. И ты… ты единственный, с кем мне хорошо.
Он отложил гитару и взял её за руку.
— Алин, я не хочу торопить события. Мы уже не студенты, у нас за плечами жизнь. Но если ты дашь мне шанс… я сделаю всё, чтобы ты была счастлива.
Она молчала. Слишком много мыслей крутилось в голове. Страх, надежда, неверие, радость. Потом она сказала:
— Дим, я боюсь.
— Чего?
— Что не получится. Что мы такие разные. Что я испорчу всё, как тогда.
— А если получится? — спросил он. — Если мы будем счастливы? Ты не хочешь попробовать?
Она посмотрела в его глаза. Те самые, которые помнила десять лет. Добрые, тёплые, любящие.
— Хочу, — выдохнула она.
Он улыбнулся — той самой детской улыбкой — и обнял её.
В ту ночь она не ушла к себе. А утром, когда проснулась в его постели, услышала знакомый звук. Дрель. Он опять сверлил.
— Ты чего? — спросила она, садясь на кровати.
— Звукоизоляцию доделываю, — улыбнулся он. — Обещал же, что тихо будет.
Она рассмеялась:
— А мне теперь нравится этот звук.
— Почему?
— Потому что это ты.
Он отложил дрель, подошёл и поцеловал её.
А через месяц она переехала к нему. Не насовсем — так, пожить. Но вещи потихоньку перетекали, и однажды она поняла, что её квартира внизу опустела, а здесь, наверху, стало тесно от её книг, её кошки, её вещей.
Дима закончил звукоизоляцию, и в квартире стало тихо. Но Алине тишина не мешала. Потому что главный звук теперь был не сверху, а рядом — его дыхание ночью, его шаги по утрам, его голос, когда он напевал новые мелодии.
Иногда она думала: а что, если бы тогда,
