В разгар лета, когда травы уже вошли в цвет и набрали силу, начинался сенокос. Для этого дела собиралась «по́мочь»: звали Егора Фёдоровича с семьёй; он был братом погибшего на войне мужа мамы Лизы Ивана. Вместе с братом мужа на покосе всегда помогали его жена, тётя Шура, их дочь Татьянка, незамужняя взрослая девушка лет восемнадцати, двое сыновей и дядя Серёжа-татарин. Последний жил в городе Сухом Логу и появлялся в Казанке нае́здами, в то время, когда можно было подзаработать.
Рано утром пешком с косами и граблями на плечах все они отправлялись на покос, который располагался в примерно в километре от деревни в окружении полей и прятался незаметно между двумя болотцами. Свернув с дороги, женщины в тень складывали узелки с едой, а мужчины, наточив косы, стояли и смотрели, как Егор Фёдорович делает первый прокос к большим берёзам, где все они через несколько дней, если позволит погода, будут мета́ть заро́д.
Травы меж берёзовыми ко́лками были хорошие; луговые цветы радовали вспле́сками-бу́йствами своих радужных цветастых макушек и густотой аромата; тёмно-красная спелая земляника росла повсюду, и косари часто звали к себе Мишу, протягивали душистые букетики, весело смеялись, глядя на его счастливое веснушчатое лицо.
На то, чтобы выкосить четыре большие поляны и обкосить все боковины болот уходило два дня. Миша помогал переворачивать валки́ подсохшего сена, бегал есть костянику среди берёз, учился косить под надзором Татьянки. Сначала получалось неважно: сшибал макушки травы, подошвой литовки срезал маленькие кочки, но потом пообвы́к, принорови́лся, и у него стало получаться. Как только мальчик уставал, Татьянка-учительница косу у него забирала, чтоб не порезался. Обедали в тени большой берёзы. Молоко, варёные яйца, большие куски хлеба, зелёный лук и помидоры, – вся эта обычная домашняя пища всем сейчас казалась лучше и вкуснее. Кто бы в этом сомневался!
По мере высыхания, сено деревянными граблями собиралось и, опять же, деревянными вилами металось в копёшки, чтобы не промочило нечаянным дождиком. Каждое утро копна проверялась в нескольких местах рукой – высохла ли, не засы́рела ли, не загнила ли? И если от дождя сено отсыревало, то копёшку разбрасывали и сушили, часто переворачивая под солнцем.
Мише разрешали полежать на верху смётанной копны, втыкали деревянные вилы, гладкие и тёплые на ощупь, в её мохнатый бок, и подсаживали наверх. Там он долго лежал и смотрел на лианы и светлые шишки хмеля, опутавшего стволы берёз, на закатное солнце, слушал птичье разноголо́сье, и дышал крепкими испарениями волшебных трав. По вечерам прежде, чем отправиться домой в деревню, пили чай, заваренный с листьями смородины.
Через несколько дней брали колхозную лошадь и свозили копны со всего покоса к будущему заро́ду. Мишу ставили наверх утаптывать сено, когда всё сено было смётано, и стогу был придан надлежащий вид, сверху бросали переплетённые меж собой длинные ветки, для того, чтобы сено не уду́ло ветром. Оставалось только дождаться снега, подцепить комли берёз, на которых лежал стог, трактором ДТ-75 и привести корм для скотины домой. Корове, телёнку и овцам его хватало на всю зиму.
|
