Коврик для йоги принял тело. Асаны сдвинули время и пространство в сторону наблюдателя. Последний, который через десять лет совместной жизни стал первым, подошёл к зеркалу. Представился: "Пётр Николаевич, наёмный писатель". Всмотрелся. Зеркало произнесло: " Кажимость благополучия". Стёрло...
А начиналось всё так: "Ночь, улица, фонарь, аптека, бессмысленный и тусклый свет. Живи ещё хоть четверть века- всё будет так. Исхода нет. Умрёшь- опять начнёшь сначала и повторится всё как встарь: ночь, ледяная рябь канала, аптека, улица, фонарь..." Не поверил тогда Александру Блоку юнец. Решил опровергнуть житием своим слова пророка. А именно: на широкую ногу стал жить. Когда сломал её, вынужден был узко прихрамывать, осторожничать. Пичужек в лесу вполсилы слушать. Там и встретил ненаглядную свою, первой молодости девушку, Лику. Закружились головы, души и сердца. Счастьем окропились из источника животворящего, - Любви. Только приглянулся ей, вскоре, лесник. Богатырского сложения мужик. Глухонемой. С собачкой жил. Герасимом звали его. А псинку милую, как вы и догадались, Му- Му. Осталась она у него жить. Робел он при ней, писал на клочке бумаге, что любит её, барыню. Между тем, познание бытия опытным путём, выродилось в знание.
Пётр Николаевич протиснулся между строк в строку. И стал писать: о взаимоотношениях полов, о погоде в разное время года, о братьях наших меньших, гибнущих от несовершенства человеческого. Стал знаменитым в узком кругу и незаметным в широком. Но не тяготился этим, ибо усвоил, что "каждый сверчок знает свой шесток". Сверчки, между прочим, поясняют: " шесток в поисках сверчка зачастую выходит за пределы времени и пространства, что позволяет нам, божьим тварям, спокойно считывать реальность"...
Коллеги по перу уважали его за приемлемую широту мысли, яркий слог. Авдотья Ильинична, поэтесса, пошла дальше: призналась, что хочет от него детей. Он отказал. Обиделась. Назло ему, родила двойню от первого встречного члена союза писателей. Поздравил сердечно.
По мере продвижения в глубины других, стал вдруг, терять себя, не узнавать. И тут же, память услужливо подкинула: "... Глухие тайны мне поручены, мне чьё- то солнце вручено, и все души моей излучины пронзило терпкое вино...". Подумалось: "Странно, мне прозаику являются стихи Блока, чтобы что, зачем?" Незнакомка представилась: "десять лет, как вдова". Помолчала, продолжила:" Вы не интересный, но я этого в вас так не оставлю"...
Коврик для йоги превратился в ковёр-самолёт. Наконец, все взлетели...
Посвящается призраку Александра Блока
Портос
Один знакомый йог, в поисках скрытых своих потенциалов злоупотреблял медитациями. Придавал этому занятию прям таки сакральное значение, записывая каждый день свои ощущения в ежедневник. Потерял сон и аппетит, стал бледным и большеглазым, как инопланетянин, не евший 40 дней. И вот на сорок первый день, начав с концентрации на кончике носа, ушёл в глубокий сон. И попал на крышу огромадного небоскрёба торчащего посреди океана. На вечеринку. А там были все - и Блок, и Пушкин, и князь Пётр, и Кант с Гёте, и Ф. Виньон с А. Рембо, и Черчилль, и Ева Браун, и даже Ф. Достоевский. Йог ходил между ними, пытаясь завязать беседу с небожителями, но они его словно не видели. Наконец, к нему подошёл его величество Л. Толстой и спросил: "Деточка, что вы тут забыли? О чём я вам писал в четвёртом томе "Войны и мира", в первой главе?" " Я не дочитал до четвёртого" - ответил йог. Ужаснулся и проснулся. Порвал ежедневник, с медитациями завязал, пошёл работать грузчиком в порт. А в свободное время ходит в библиотеку. И Толстого читает, и остальных удивительных людей.
(из неопубликованного и вообще ненаписанного))