Август 1988 года. В доме отдыха я познакомился с компанией сверстников — студентами третьего курса московского технического вуза.
Григорий Раппопорт — для друзей Рапчик — часто рассказывал про институт, куда ему снова предстояло вернуться, восстановившись после академического отпуска, наладить отношение с Пупком — деканом Пупковским с помощью примиряющего Hennessy XO и белоснежного конверта «с секретом» внутри и, в конце концов, влиться в новую группу.
Собеседники слушали его, задумчиво кивали и хмуро сочувствовали. «Ты уж, Гриш, давай, — говорили ему, — соберись!» Будущий инженер-механик обещал не оплошать.
Рапчик своей кудрявой (как руно мериносовой овцы) головой понимал: он никогда больше не будет учиться на одном курсе с друзьями, с кем он теперь отдыхал в «Бухловке». Григорий грустил, медленно попивая красное вино, и явно тяготился чем-то ещё, о чём стыдливо молчал.
Любовь Фарбирович, или просто Фарба, принесла двухкассетный Panasonic, привела Беллу — соседку по номеру, косоглазую рыжую Белочку, с которой жила этажом выше. Вздохнув, она уселась, заняв почти всю кровать. Заговорила о студенческих делах: о задолженности в институтской библиотеке, о ссоре с председателем профкома, о чувствах к старосте Чурову-Чураеву, с кем она стала женщиной и кто (о, неверный!) женился зимой на самой близкой её подруге. Затем перешла к мелочам: пожаловалась на маломощную новенькую «Копейку», подаренную отцом («Что такое 62 лошади!» и «Водительское сиденье пришлось сдвинуть назад»). На заграничную поездку («В Варшаве ужасно скучно!»). И на норковую шубу, которую даже моль не берёт («Не мех, а смех!»).
Её почти не слушали — спорили, меняли кассеты, и Рапчик, перебив на полуслове, предложил:
— Люб, купи вина!
Только наивная веснушчатая Белочка, внимавшая монологам Фарбы, покачивала головой, словно китайский болванчик, в такт движениям голени Рапчика, будто загипнотизированная его волосатым животом.
— Сгоняй за вином, — доносился настойчивый голос. — Купи сладенького!
— Ты много пьёшь, малыш, — отвечала Фарбирович в такт музыке. — Тише, Гриша, кот на крыше!
— Тогда иди отсюда!
Глаза девушки мгновенно краснели, слёзы блестели, как росинки, и она, фигура которой напоминала океанский лайнер, покидала номер. Дверь за собой нарочно оставляла открытой: «Вдруг выбежит?!» Но следом неизменно выскакивала лишь Белочка. Вскоре обе возвращались — с бутылками.
Компания обычно собиралась в трёхместном номере на втором этаже, куда я частенько заглядывал как гость, знакомый и «полезный врач». Этот титул я получил случайно, когда перевязал порез на ступне Софии Левиной. Девушка поранилась осколком стекла, выходя на берег Истры, и я использовал в качестве бинта трусы Фарбы с подорожником.
— Возьми мои, — предложила она, протянув руку. — Я всё равно не купаюсь.
На пляж она привозила подругу, большую сумку с едой, своё покрывало и, постелив его, ложилась на льняные цветы. Скинув с огромных ступней избитые туфли, так и покоилась на берегу в тени берёз — не окунаясь в воду, не нежась на солнышке, не снимая с себя воздушное шифоновое платье. И в нём, белом, Люба казалась громадной.
— Полотенце кровавить не дам, — ласково шепнула Фарба. — Бери трусы.
У неё большим было всё, а не только сердце и заветное чувство к тому, кто сбежал от неё. В особенности, бюстгальтер. Он дважды использовался нетрезвыми парнями не по прямому назначению: в лесу — как сдвоенная корзина для грибов и во время дождя — как парный капюшон. Но именно на берегу речушки большие трусы Фарбы оказались как нельзя кстати.
У Софии были кассеты с песнями американских исполнителей. Две чарующие композиции Лайона Ричи запомнились мне навсегда: «Девушка-балерина» и «Любовь победит всё». Каждый вечер в номере лилось вино, играл магнитофон, не «жевавший» плёнку, музыка околдовывала, а Фарба становилась всё раскованнее.
— Гришка, ко мне! Посиди рядышком, или я прыгну на твои ножки! — звала она.
Рапчик в испуге крякал, начинал говорить невнятно, качал кудрявой ногой и запрокидывал голову.
— Обними меня, Гришка!
Константин Адамовский, по прозвищу Адам, угрюмо молчал и вздыхал, переводя взгляд с Любы на Гришу и обратно — от окна к двери. Он не пил, не курил, не умел плавать и сторонился женщин — долговязый лысый очкарик.
— Гришенька! — доносилось снова.
Игорь Камкин — в близком кругу Камыч — язвил и рассуждал об институте, студентках, водке и учёбе, которую не мыслил без выпивки и девушек.
— Котик, ты совсем не слышишь?!
Я, любитель настольного тенниса, случайно затесавшийся в их компанию, нередко обыгрывал студентов на деньги, а потом угощал их вином и закуской. Приходил к ним в номер и слушал истории из чужой, яркой студенческой жизни.
Будущие инженеры беседовали непринуждённо, курили, запивали бутерброды, шоколад и пряники вином, легко касаясь своих проблем. А мне, учащемуся медицинского училища, видевшему институтскую жизнь лишь во снах, казалось, что моё будущее — предстоящее студенчество — будет таким же светлым и прекрасным, как чудесная музыка Софи́.
— Фарба, привези вина! Только сухого не бери, Люб.
— Уймись!
— Тогда вали отсюда!
Вновь следом за Фарбой из открытой двери выскакивала Белочка.
— Гриш, стоило из-за Любки академический брать? — бубнил Адам. — Какого лешего?
Спустя полчаса Фарба и Белла возвращались с мускатом.
— Камыч, где штопор?!
«Love will conquer all. Любовь победит всё», — лилась песня. И я верил, что любовь обязательно победит. Кого и где — я не знал, но верил в победу.
