1988 год. В доме отдыха я познакомился с компанией сверстников — молодыми людьми, студентами третьего курса московского технического вуза.
Григорий Раппопорт, он же Рапчик, часто рассказывал про институт, куда ему снова предстояло вернуться в сентябре, восстановиться после академического отпуска, наладить отношение с Пупком — деканом Пупковским с помощью примиряющего Hennessy XO и белоснежного конверта «с секретом» внутри и, в конце концов, влиться в новую группу.
Его слушали, задумчиво кивали и хмуро сочувствовали. «Ты уж, Гриш, давай, – говорили ему, — соберись!» И будущий инженер-механик обещал не оплошать.
Рапчик своей кудрявой (как руно мериносовой овцы) головой понимал: никогда больше ему не учиться на одном курсе с друзьями, с кем он теперь отдыхал в «Бухловке». И Григорий грустил, добросовестно поглощая красное вино.
И чем-то ещё тяготился Рапчик, и об этом он всегда стыдливо избегал разговоров.
Любовь Фарбирович, или просто Фарба, в очередной раз принесла двухкассетный Panasonic, привела Беллу — соседку по номеру, косоглазую рыжую Белочку, с которой проживала этажом выше. Томно вздохнув, усевшись и заняв целиком всю кровать, Фарба в сотый раз коснулась в разговоре студенческих тем: своей задолженности книг в институтской библиотеке, любви к старосте Чурову-Чураеву, с которым она стала женщиной и который (неверный!) женился зимой на самой близкой её подруге. Довершила второстепенными темами: маломощной новенькой «Копейкой», подаренной отцом на день рождения («Что такое 62 лошади!» и «Пришлось водительское сидение ломать!»), заграничной поездкой («В Варшаве ужасно скучно!»), норковой шубой («Какой это мех, если его моль не жрёт?!») и нелюбви к готовке («Не нанималась!»)
Её не слушали, громко спорили, меняя кассеты и, в очередной раз, перебив на полуслове, Рапчик предложил:
— Люб, купи ещё вина!
Только наивная веснушчатая Белочка, слушавшая монологи Фарбы, вяло покачивала головой, как китайский болванчик, в ритме голени Рапчика, будто загипнотизированная его волосатым животом.
«Люб, сгоняй за вином, – долетал голос снова и снова. — Купи сладенького!»
«Ты много пьёшь, малыш, – в такт музыке звучал ответ. — Тише, Гриша, кот на крыше!»
«Тогда иди отсюда!»
Глаза Фарбы моментально краснели, как росинки блестели нечаянные слёзы и девушка, чья фигура напоминала океанский лайнер, носом вперёд, покидала номер.
«Да пожалуйста!»
Дверь за своей необъятной кормой Фарба нарочно оставляла открытой. «Вдруг выбежит?!» Но следом всегда выскакивала только Белочка.
Обе уходили и возвращались. С вином.
Вся компания обыкновенно располагалась в трёхместном номере на втором этаже, куда я частенько заходил как гость, приятный знакомый и «полезный врач», сдружившийся со студентами-технарями. Врачом я стал случайно, перевязав большими трусами Фарбы (как бинтом) кровоточивый порез с подорожником на ступне Софи́, наступившей на осколок стекла во время купания в Истре.
— Возьми мои, – предложила Фарба, протянув мне руку. — Я всё равно не купаюсь.
На пляж она привозила себя, кого-то из друзей, большую сумку с едой, своё покрывало и, постелив его, ложилась на льняные цветы. Скинув с огромных ступней избитые туфли, она так и покоилась на берегу: не окунаясь в воду, не нежась на солнышке, не снимая с себя воздушное шифоновое платье. И в нём, белом, Люба казалась просто громадной.
— Полотенце кровавить не дам, – ласково сказала Фарба. — Бери трусы.
У неё большим было всё, а не только сердце и заветное чувство к тому, кто сбежал от неё. Огромным было и нижнее бельё. В особенности, бюстгальтер. Он дважды использовался нетрезвыми парнями не по прямому назначению: в лесу — как сдвоенная корзина для грибов и во время дождя — как парный капюшон. Но именно на берегу речушки большие трусы Фарбы оказались как нельзя кстати.
У Софии Левиной, раненной на пляже бутылочным горлышком, были кассеты с песнями американских эстрадных исполнителей. Две мелодичные и красивые песни Лайона Ричи запомнились мне навсегда: «Девушка-балерина» и «Любовь победит всё».
Каждый вечер в номере обильно лилось вино, неумолимо играл магнитофон, не имевший дурной привычки «жевать» плёнку. И музыка плыла, околдовывала, и всё развязнее становилась Фарба, терявшая во хмелю девичью скромность.
«Гришка, ко мне! Ну, Котик, посиди рядышком, или я прыгну на твои ножки!»
Рапчик в испуге крякал, громче и невнятнее начинал изъясняться с друзьями, сильнее качал тонкой кучерявой ногой и нервно запрокидывал к стене голову.
«Обними меня, Гришка!»
Глядя на Рапчика, угрюмо отмалчивался и тяжко вздыхал Константин Адамовский, переводивший взгляд то направо, то налево: с Любы на Гришу и обратно — от стены у окна к двери. Адам не пил вина, не курил сигарет, не умел плавать и всегда избегал женщин. Был он долговязым лысым очкариком.
«Гришенька!»
Затейливо язвил Кагарлицкий (парень, остававшийся для всех безымянным) — всегда только болтавший об институте, доступных студентках, водке и предстоящей учёбе, которую, опять же, без девиц и выпивки Кагарлицкий себе не представлял.
«Котик, ты совсем не слышишь?!»
Случайно затесавшийся в их пёструю компанию, — я, любитель настольного тенниса, частенько побеждавший в игре на деньги студентов и потом щедро угощавший их вином и закуской, — хаживал к ним в номер. И слушал, слушал, слушал красивые истории из чужой и фантастической жизни — цветной, студенческой, взрослой.
Беседовали будущие инженеры всегда непринуждённо, просто, глотая сигаретный дым, запивая шоколад, пряники и бутерброды сухим вином. С какой-то изящной лёгкостью касались они своих студенческих проблем. А мне, учащемуся медицинского училища, видевшему институтскую жизнь лишь в сладких снах, начинало казаться, что моё будущее — предстоящее студенчество — неизбежно будет таким же воздушным, радостным, заманчивым, как чудесная музыка Софи.
«Фарба, привези ещё вина! Только сухого не покупай, Люб».
«Уймись!»
«Тогда вали отсюда!»
И снова вслед за Фaрбой из открытой двери выскакивала Белочка.
«Гриш, стоило из-за Любки академический брать? – бубнил Адам. — Какого!»
А спустя полчаса Фарба и Белла возвращались в номер с бутылками вина.
«Love will conquer all. Любовь победит всё», – лилась мелодичная песня.
И я верил, что любовь обязательно должна была победить. Кого и где, я не знал, но верил в победу.
