Но я осталась хозяйкой, пригласила всех к столу, рассадила. Так положено и я выполняю свои обязательства перед гостями. Даже свою тарелку нагрузила и притворилась что ем. Но тревога не отпускала.
Мы говорили, о мелочах, конечно, как и полагается, в основном мы рассказывали о том, где успели побывать. Наша жизнь слишком долгая, чтобы не воспользоваться этим.
– Мы были в Риме, – в свою очередь рассказывала Майя, – правда, не скажу, что это была романтическая поездка, в основном это было по работе Томаса.
И снова меня кольнуло. Томас был образцовым гостем, делал комплименты, ел, даже шутил и вставлял в рассказы жены свои отдельные замечания, но что-то было не так. Что-то было в его взгляде такое, что мне совершенно не нравилось. Но что? Я не могла объяснить этого даже себе.
– В Риме? – Стефан включился в беседу, – а кем же вы всё-таки служите?
Служите! Ну что ж такое! Сейчас говорят «работаете» или «трудитесь». Хотя я тоже хороша, в прошлый раз, когда к нам приходили две мои новые недолгие подруги, я тоже ляпнула что-то такое… что именно уже и не припомню, но они смутились и переглянулись. А я почувствовала себя древней и беспомощной.
– Я работаю с книгами, – Томас ответил спокойно, – я что-то вроде охотника за редкими книгами.
– И как вам Рим? – ничего настораживающего в ответе Томаса не было, но мне захотелось перевести тему.
– Там слишком много людей, если честно, – вздохнула Майя, – я не могу быть в шумном месте. Но Томасу понравилось.
– Рим – это история, – подтвердил Томас, – а я всегда ценил историю. Города, что особенно древние, пропитываются её тайнами.
Что-то было не так и в этой фразе. Люди так не говорят, кажется. Слишком вычурно. Современные люди проще. Во мне оживало что-то тревожное, не давало покоя. Я продолжала улыбаться, а забытая тревога жгла где-то вдалеке.
И это тревожное не имело никакого объяснения. Я себе-то не могла толком ответить на то, что происходит, а теперь должна была ещё сказать Стефану!
– У меня… предчувствие, – призналась я. – Странное какое-то. В Томасе есть что-то такое, что мне не нравится. Я не могу сказать что, даже понять не могу, но давай их просто отпустим?
– Отпустим? – не поверил Стефан. – разве ты не голодна?
Я промолчала. Глупый вопрос. Конечно, я голодна. Мы вообще не знаем насыщения. Но можно же потерпеть, верно? Найти других.
– Что за паническое настроение? – возмутился Стефан. – Разве ужин сырой и невкусный?
Я покачала головой. Нет, всё удалось прекрасно. Было бы что-то не так, мы бы не тронули их. Гость, которого не накормили, не может быть нашей пищей. Поначалу, когда пошли только электрические духовки, я не сразу к ним привыкла – то всё сожгу, то всё сырое…
Отпустили два раза подряд только из-за того, что я не дружила с техникой. Но тогда оно и понятно было, и Стефан меня не упрекнул – причина была очевидной. Ещё один раз мы отпустили женщину, которая пришла к нам в гости и за ужином стала глотать таблетки. Да и не одну-две, что мы поняли бы, а подряд штук семь. Её мы тоже отпустили. Конечно, мы можем пить и больную, да даже затхлую кровь, но зачем пить несвежее, если можно найти кусок повкуснее?
– Разве мы плохо их встретили? – продолжал Стефан и его недоумение мне было понятно. Он хотел есть и не чувствовал той странной, едкой тревоги, которая поселилась во мне с самого начала этого вечера. – Тогда что за истерика?
И в самом деле, ну что со мной? Я вампир. Я убийца. Он человек. Да, мне не нравится его взгляд, и мне не нравится его восторг о Риме, потому что и сам Рим нам не понравился когда-то давно – мы ту историю, что превозносит Томас, сами хлебнули, когда нас обоих чуть люди не поймали и не сожгли.
– Тогда уймись и пошли, скоро время десерта, – посоветовал Стефан.
Мы вернулись к гостям, извинившись за недолгую отлучку.
– Мы как раз обсуждали дом, – щебетала Майя, – я сказала, что мне нравится тот минимализм, который вы выдерживаете. По стенам нет ничего лишнего, ни картин, ни декора…
– Ни фотографий, – вставил Томас.
Картины мы оставили в последний раз в Риме. С тех пор у нас зарок – ничего лишнего. Да и что нам нужно? Какие картины? Какие рамки? Нам не нужно ничего, у нас и смысла-то нет. А ещё с чем-то лишним таскаться, ага…
А фотографий у нас просто быть не может.
– Да, – сказал Стефан, – мы не любим захламляться. Проще переезжать.
– Куда-то планируете? – сразу отреагировал Томас и его глаза как-то странно блеснули, но я успокоила себя тем, что мне показалось.
– да куда захочется, не думали ещё.
– Нам нравятся маленькие города, – объяснила я, – в них нет спешки и все друг друга знают.
– И замечают, – сказал Томас.
– Прошу прощения? – смутная тревога коснулась теперь и Стефана.
– Замечают неладное, – объяснил Томас.
Майя захлопала глазами:
– Ты о чём?
– да так, – отмахнулся Томас, – ни о чём. Ужин потрясающий.
Стефана объяснение, вернее, полное его отсутствие, успокоило.
– Благодарю вас, – сказал он, поднимаясь. Пора. – Мы очень старались для вас.
Его лицо быстро менялось, слишком быстро обнажались клыки и менялся взгляд. Люди не должны были бы этого даже заметить, а я видела и тоже поднялась, решив, что расправлюсь с Майей. Краем глаза я увидела её удивление, видимо, что-то она всё же узрела, а потом медленно находящий ужас…
***
– Ты кажешься мне умнее, – сказал Томас спокойно, – умнее, чем твой ненаглядный, так что, быть может с тобой хоть поговорим?
Я лежала в ужасе и без движения. Само тело предало меня. Оно, служившее мне веками, просто сдалось в самый неподходящий момент.
А я ведь чувствовала неладное! Но в тот момент, когда Стефан приготовился укусить Томаса, я уже успокоилась, полагая, что всё самое страшное позади. Но всё пошло не так. Во-первых, Томас не был удивлён, и это было уже плохо, очень плохо. Во=-вторых, он был готов и ещё… быстрее человека. Гораздо быстрее. Стефан, не ожидавший ответной реакции, не успел отразить удар и святая вода, которую Томас запасливо взял с собой, хлестанула его по лицу, Стефан взвыл, а Томас, легко перепрыгнув через стол, уже добивал непонятно откуда взявшимся осиновым колом Стефана. Моего Стефана.
Горстка пепла осталась лежать на кухне. Горстка пепла вместо него.
Я схватила Майю за волосы, намереваясь убить её точно также, как убил он его. Из мести, из бешенства. Мои реакции, как и реакции Стефана были запоздалыми. Мы слишком давно не встречали никакого отпора, давно не дрались. Привыкли к тому, что люди в нас не верят и теперь это сыграло с нами дурную шутку.
– Отпусти её, – посоветовал Томас, – добром не кончится, а с тобой ещё можно договориться.
Я впилась когтями в её горло. Пусть выйдет хоть капля крови. Я отомщу.
– Агенты Рима знают где мы, – спокойно продолжил Томас, – видишь ли, римские архивы слишком богаты историями. Историю о парочке, что сбежала от правосудия, они тоже записали. Все истории должны быть закончены. Рим всё помнит. Он никого не отпускает. Отпусти её…
Я отшвырнула Майю в сторону. Та, испуганно пискнув, попыталась отползти.
– Ты чудовище, – сказал Томас, не взглянув на неё, – и он тоже. Таких было много когда-то. Вас было много. Теперь что, одиноко?
– Одиноко, – подтвердила я, – мы не виноваты.
– Всегда кто-то виноват.
Томас протянул мне маленький бутылек с какой-то розоватой жидкостью.
– Пей, иначе я не буду уверен, что ты не нападёшь.
– А я? Я буду уверена, что ты не нападёшь?
– Мне нужно лишь знать, – он пожал плечами, – пара вопросов и убирайся куда хочешь.
Странное спокойствие снизошло на меня. Я только что потеряла Стефана, мой ужин восстал против меня, а я спокойна. Почему? Потому что не боюсь я смерти. Я давно мертва. Я давно ничего не чувствую, и это то ещё мучение. У меня нет цели, у меня нет смысла, у меня теперь и даже спутника нет. Я осталась совсем одна среди времени, которое почти не властно надо мной. Как муха в янтаре, не лучше.
Безразличие сделало меня сильнее.
И даже когда тело, отравленное очень сладкой розоватой жидкостью, предало меня, я ощутила лишь недолгий ужас, а потом снова было ничего. Если я умру сегодня, это будет хорошо. Я больше не пойду по миру. Я больше никого не трону. Я больше не буду смотреть в пустоту самой себя, и усну так, как не спала уже несколько сотен лет.
Разве это так плохо?
[justify] Кто-то жестокий и насмешливый дал нам эту вечность. Почти вечность. А мы не знали как ею распорядиться. Не нашли ни цели, ни пути. Нашли молчание, которое нас же и жгло.
