Картина капризничала. Так считал Фёдор. Краски не ложились, кисти выворачивались из пальцев, как живые змеи. Федя готов был поклясться чем угодно, что они изгибались под немыслимыми углами. Неаккуратный мазок и вот загорающая русалка отгорожена от падающего на неё рассеянного, но всё ещё яркого, света заходящего солнца не то экзотичным зелёным зонтом, не то здоровенным листом лопуха. От неожиданности Федя выронил кисть, та мазнула по полотну, оставив широкий росчерк. Будто из озера водой плеснули на речную деву. Дипломная работа грозила довести создателя если не до психушки, то до белого каления точно. Вычистив огрехи, Фёдор плюнул и ушёл из мастерской. Ему точно было необходимо отвлечься.
Ночью Фёдор ввалился в мастерскую уже изрядно навеселе. В темноте кто-то взвизгнул женским голосом, раздался плеск, в лицо художника плеснуло водой. Федя дрожащей рукой потянулся к выключателю. Вспыхнувший свет обежал все закоулки захламленной комнаты, но никого больше не обнаружил. Посреди этого хаоса всё так же стояла незаконченная картина. Фёдор мутным взглядом впился в свою работу – что-то было не так. До этого расслабленно откинувшаяся на замшелый камень у воды русалка, теперь сжалась в комок, её покрасневшая покрытая солнечными ожогами кожа была обильно обмазана какой-то буро-зелёной массой. Федя пьяно икнул. Пока он пытался понять чудится это ему, или нет, из озера высунулась тонкая ручка, аккуратно размазала по обгоревшей деве неаппетитную массу, а затем уже полностью из воды вынырнула ещё одна русалка. Она укутала подругу мокрой тканью, укоризненно посмотрела на художника, а когда он потянулся за скипидаром зашипела на него рассерженной кошкой, скаля мелкие острые зубы. Федя закатил глаза и осел на пол бесформенным холмиком.
Утро принесло похмельную головную боль, смутные воспоминания о бредовом сне и непонимание почему он спал на голых досках, если в паре метров у стены лежит матрас, припасённый по случаю как раз для таких ночёвок. Фёдор потёр лицо ладонью, но припомнить как он оказался в мастерской и почему спал на полу так и не смог.
— Приснится же, – пробурчал Фёдор. Старческий кряхтя Федя выбрался из подкартинного пространства и нос к носу столкнулся со все также укорезненно глядящей на него второй русалкой. То, что ещё вчера русалка на картине была всего одна, Фёдор помнил прекрасно, а вот как и зачем дорисовал вторую память категорически отказывалась его просвещать. Федя щурился, смотрел на картину то правым, то левым глазом поочерёдно, но изображение никак не хотело меняться: две девушки сидели у замшелого камня на берегу озера прикрывшись от солнца тонкой мокрой тканью. Первая русалка (та самая, пострадавшая) горестно склонила голову на плечо подруге, на её покрасневшей коже ещё можно было разглядеть разводы от ночного буро-зелёного компресса, что особенно ярко выделялось на фоне бледной прозрачной кожи второй русалки.
— Допился, – прокаркал Федя, – не помню как картину испортил. Хотя... Так даже лучше получается. Только тряпка лишняя.
Федя потянулся было соскрести прикрывающую озёрных дев ткань, но первая так ощутимо вздрогнула, а вторая так отчётливо зашипела, что мастихин выпал из его пальцев, а ноги непроизвольно сделали шаг назад.
— Так... – сказал Фёдор. – Так... Мне нужно закончить работу, – кому он это говорил он и сам не знал, но решительная, самовольно влезшая в сюжет русалка кивнула. – Тряпку нужно убрать, – русалка отрицательно помотала головой и указала на заходящее солнце. – Понятно, это защита от солнца. Лаааааааадно!
Фёдор подхватил мастихин и твёрдо шагнул к полотну. Русалки зажмурились и вжались друг в друга. Мастихин порхал над картиной. Солнце под его беспощадным лезвием осыпалось на облезлые доски пола. Вечернюю зарю притушили облака, на сумеречное небо холодной рыбой выплыла луна. Федя и сам не заметил куда и как с русалочьих плеч пропал истекающий водой покров, откуда взялись ещё озёрные девы и в какой момент они завели хоровод. Только первые две подруги продолжали сидеть у камня всё ещё с опаской поглядывая на творца, но уже не морщась болезненно.
Диплом Фёдор защитил блестяще! Его "Хоровод русалок" вызвал на кафедре необычайное оживление и массу приятных слов в адрес творца. Так уже среди ночи, хорошо отметивший это событие, молодой художник нетвёрдой походкой вернулся в мастерскую в обнимку со своими "Русалками". С третьей попытки, всё время норовя промахнуться, он взгромоздил картину на мольберт, с трудом, по странной траектории подтащил поближе матрас. Матрас встретил непостоянного пользователя протестующим скрипом пружин. Особенно ему не нравился сигаретный пепел, который Фёдор стряхивал на его полосатую поверхность, в очередной раз промахиваясь мимо пола. Вот и сейчас серый пепел упрямо спикировал на ткань матраса. Федя в эйфории разглядывал картину. Ещё там, среди маститых профессоров и шумных сокурсников он решил оставить её себе и не продавать ни за какие деньги.
"Это будет мой талисман," – подумал он тогда.
Пепел снова не промазал по матрасу, художник на секунду закрыл отяжелевшие веки. Он не заметил как заснул, не заметил как выпала из пальцев непотушенная сигарета, как она откатилась по полу и уткнулась тлеющим краем в измазанную красками ветошь. Сквозь сон ему чудился запах дыма, какая-то суета и плеск воды. Чудились тонкие, журчащие голоса.
— Вот же олух, чуть не спалил нас всех! – прошелестел один из них.
— Зато талааааааантливый, – протянул другой.
Федя счастливо улыбнулся, подсунул ладошки под щёку и окончательно провалился в сон.
