МАША (смотрит в окно): А ты стремишься всё время говорить, не замечая, как убиваешь сам словами и прежде всего, желание находиться рядом.
Пауза.
ИГОРЬ: Не достаточно ли нам того, что ты постоянно молчишь? Вспомни, что стало с Помпеей, когда долго молчащий Везувий вдруг заговорил? Её не стало. Вот и ты, заговорив, сразу определяешь конец в наших отношениях. Но если бы мы говорили друг с другом чаще, возможно, этого бы и не произошло.
МАША (поворачивается к нему): Близость между людьми возможна только при уютности молчания: все понимающего и проникающего в каждую клеточку близкого человека. Но бывает молчание вынужденное, как в нашем случае. Молчание, выставленное в виде оградительного щита, протестуя всем существом против пустоты и агрессивности летящих в тебя слов.
ИГОРЬ: Разве это не страшно для отношений, когда мы замалчиваем столько важных слов, которые должны были сказать?
МАША: Но в нашей жизни слишком много слов, которым подошло бы лучше промолчать. Ты никогда на это не обращал внимания? Разве обязательно говорить о чём-то, чтобы почувствовать себя комфортно рядом с человеком?
ИГОРЬ: Не знаю. Хороший вопрос. Да… я никогда не задумывался.
МАША: Когда это твой человек, то можно часами молчать, получая при этом обоюдное удовольствие. Именно это ощущение и определяет, что между людьми действительно произошло нечто значительное.
Она встаёт, подходит к окну.
МАША: У живого чувственного молчания человек учится говорить разумно. Почему считается, что при обиде лучше всего промолчать, обретая смирение? И бороться против горделивости, как и против всяческого осуждения, нужно молчанием.
ИГОРЬ (с горькой улыбкой): Я помню, как однажды отец мне читал нравоучения, когда я в школе высказался по поводу своей классной нелицеприятно, за что был на десять дней изгнан из школы: «Ты научился говорить. Это говорит о том, что ты вырос, но теперь тебе надо научиться молчать, чтобы поумнеть».
Он делает паузу, смотрит на руки.
ИГОРЬ: Получается, что нужно всего два года, чтобы научиться говорить, и сорок лет, чтобы научиться держать язык за зубами. Но и этого оказалось мало... я так и не научился. Значит, не поумнел.
МАША: У каждого свой путь обретения себя. Меня жизнь научила молчать обо всём, что имеет значение только для меня одной. Во всём должна быть мера: и в речи, и в молчании. Но я видела, что ты меня мало понимаешь, как это часто бывает в окружающей нас жизни, потому для меня наибольшим комфортом было молчание.
ИГОРЬ: Кажется, начинаю тебя понимать... Я и сам сталкиваюсь часто на работе с таким феноменом, когда неуч неспособен молчать, чтобы выглядеть умно, а истинно умные люди глупо молчат, набрав в рот воды. И страдает от этого, прежде всего, общее дело. Стоит на месте.
МАША: Об этом же, вроде бы, говорил Лао-Цзы. Навскидку: тот, кто много знает — молчалив, а болтун — не знает ничего.
ИГОРЬ: Вот и я в своём отделе предпочитаю иметь тех, кто умеет не говорить красиво, а молча делает своё дело. Но дома, почему-то, излишне болтлив получается сам. Мне всегда казалось, что я таким образом делюсь с близким человеком своими мыслями.
МАША (резко оборачивается): Мысли бывают разные. К сожалению, часто характеризующие говорящего как скандально воспринимающую личность всё, что её окружает, принося это домой.
(Она говорит быстрее, с наболевшим).
МАША: Чаще всего такие люди на работе опасаются, что будут восприняты в невыгодном для них ракурсе, а дома исторгают потоки красноречия, не имеющего ничего общего с семейной жизнью. Не в качестве доверительной беседы, что было бы нормально для умных людей, но с пеной у рта, с напористым, внезапно осмелевшим критиканством. Неприемлемым не только для слуха, но и для восприятия сущности твоего близкого человека. Исходя из этого, тебе нечего сказать в ответ, не имея ни малейшего желания это даже слушать, и остаётся только молчать.
ИГОРЬ (тихо): Для тебя молчание получается, как твой спасительный алтарь.
МАША (с лёгкой улыбкой): Скорее всего, ты прав. Как же ты хорошо определил это состояние! Вот и получается: молчала, молчала и почувствовала непреодолимое желание сказать нечто такое, что будет полезнее молчания. А именно, что нам лучше пожить отдельно и разобраться, чего хотят наши организмы более всего. С этого бы лучше начинать все отношения, но мы, вероятно, поспешили, как это бывает в большинстве случаев. Мы не оказались умнее многих.
ИГОРЬ (встаёт, делает шаг к ней): Я принимаю твоё решение. Возможно, впервые в жизни совершаю правильный поступок. Пусть это будет наше прощальное танго молчания и говорливости.
(Он протягивает руку. Она смотрит на неё, потом медленно кладёт свою ладонь).
Звучит грустное танго. Они медленно танцуют, не смотря друг другу в глаза. В их движениях — вся невысказанная боль, нежность и прощание.
СЦЕНА 2
ИНТЕРЬЕР.
КАБИНЕТ МАШИ.
ДЕНЬ.
СПУСТЯ ГОД.
Маша разбирает бумаги на столе). Звонит телефон.
МАША (берёт трубку): Алло?
ИГОРЬ (голос из трубки): Маша? Это Игорь.
МАША (мягко): Рада тебя слышать, Игорь.
ИГОРЬ: Как приятно! Ты не удалила мой номер, и он у тебя ещё отображается под моим именем!
МАША: У меня нет причин удалять его. Надеюсь, как и у тебя.
ИГОРЬ: Машка, наверное, отвлекаю тебя от важных дел, но меня вынуждают обстоятельства, чёрт бы их побрал…
МАША (иронично): Ты по-прежнему позволяешь им безропотно подчиняться?
ИГОРЬ: Этим придётся, хотя… работа над собой давала уже неплохие результаты, но тут… извини, я даже не спросил, как ты, а сразу о своём.
МАША: Как я? Как раз собиралась тебе звонить в ближайшее время. Мне предстоит уехать надолго, а потому хотела бы завершить наш развод, чтобы переоформить документы, да и тебя не оставлять в заложниках незавершенной процедуры. Вдруг понадобится.
ИГОРЬ (с горьким смешком): Уже… уже понадобилось.
МАША: Вот видишь, как своевременно мы созвонились... Не так ли?
ИГОРЬ: Если не секрет, куда ты уезжаешь?
МАША: Не секрет, конечно. С экспедицией от океанологического института со своим коллегой… ты его знаешь — это Суржевский.
ИГОРЬ (с едва скрываемой ревностью): Дождался-таки… Ещё как знаю.
МАША: Что значит: «дождался»?
ИГОРЬ: А то и значит, что он мне ещё пять лет тому назад на банкете в институте по поводу завершения твоей диссертации доверительно сообщил, видимо, не зная, что я твой муж, о своей безнадежной любви к тебе. Это было ещё с того момента, как стал твоим научным руководителем. Неужели не замечала?
МАША (спокойно): Замечала и знала. Но я была тяжело больна тобой. А он ничего не дождался, хотя, не скрою, мне комфортно работать рядом с этим человеком. Пока только работать... Потому я дала согласие на эту поездку. Думаю, она мне поможет до конца излечиться от наших отношений. Довольно обо мне! Что у тебя стряслось?
ИГОРЬ: Ты не сказала, куда уезжаете?
МАША: Не сказала? Земля Франса-Иосифа, а затем остров Шмидта.
ИГОРЬ (с ностальгией): …помнишь, как я мечтал об этом?
Пауза.
ИГОРЬ (сдавленно): У меня же всё прозаично до тошноты. Я излечивался от наших отношений, как примитивная тля, переспав со своей малолетней лаборанткой. Ей 19 лет. Теперь она беременна… во всяком случае, так говорит… а я сволочью никогда не был. Ты это знаешь. Кем угодно, но только не сволочью. Вот и…
МАША (без эмоций): Да, у них это сейчас всё быстро происходит, когда поставлена цель: захомутать босса, говоря на их сленге. Тем более в его предразводном состоянии. Думаю, ты справишься. Ты же хотел ребёнка, вот и…
(Она делает глубокий вдох).
МАША: Давай встретимся в конце недели и поставим точку в отношениях, за которые я тебя благодарю. Они мне на многое широко раскрыли глаза. Созвонимся.
ИГОРЬ (тихо, искренне): Спасибо, что ты была в моей жизни!
МАША (едва слышно): До встречи, чтобы расстаться навсегда.
ПАУЗА. Она медленно кладёт трубку. Камера показывает её лицо: спокойное, с лёгкой грустью, но без сожалений.
ФИНАЛЬНЫЕ ТИТРЫ Под звуки того же танго, что и в первой сцене.
КОНЕЦ ФИЛЬМА
