Лето — прекрасная пора, но жара никогда не шла на пользу ни
моему телу, ни уму. В июле незабываемого 1988 года, утомив меня,
она взялась и за моё воображение. Помню, как я размечтался стать
ветеринаром. Впрочем, об этом расскажу по порядку.
В Подмосковье на заре я просыпался под сухие щелчки
пастушьего кнута и раскатистое мычание коров. Раннее утро,
ещё не обожжённое жарой, будто приветствовало меня звучанием
нестройного хора: «Доброе муу-утро!» – такое слышалось мне сквозь
сон, словно бы добрый привет от мычащих бурёнок. А я, ещё не
проснувшись полностью, шептал в полузабытьи, словно ребёнок:
«Любимые вы мои коровушки!»
В советское время в доме отдыха молодым людям, как правило,
было скучно, если кому-то из них не удавалось обзавестись
товарищами. Скучал и я — ибо моё веселье оборвалось;
юноши и девушки разъехались, лишив меня своего общества.
Без друзей-волейболистов и подруг-пловчих время для меня
будто остановилось. Настал период между заездами — так
называемая «пересмена» — когда гостеприимный дом почти
пустовал: новые обитатели ещё не заселили его, а прежние
жильцы в большинстве своём уже вернулись в город.
Пение в клубе под переливы пятирядного баяна массовика
меня не увлекало. До пятничного киносеанса оставалось
целых три дня. Смотреть телевизионные программы, —
расположившись в холле перед единственным на этаже
телевизором, вглядываясь в чёрно-белый экран из-за спин
малочисленных, но тучных отдыхающих, — мне не нравилось.
Поездка в автобусе на водохранилище в один из жарких дней
(о событии которого я намереваюсь поведать читателям)
не состоялась, так как водитель крепко запил накануне.
Почти обезлюдевший дом отдыха «Бухловка» казался по-сиротски
пустым в окружении лесов и полей. Всюду царила тишина, и лишь
громкая перекличка горожан-грибников и собирателей ягод
тревожила дятлов и соек. И до моего уха доносились голоса
охотников за лесной растительностью:
«Саша, ау!»
«Ленуся!»
«Я заблудилась! Ура! Я нашла белый...»
«Иди на мой голос, ау!»
«Ой, Саш, это желчный гриб...»
«Забудь про эту дрянь, твою мать!»
«Сашка, я тебя вижу...»
«Ленчик, ты где?!»
«Я обозналась!.. Это не ты... Бродят тут всякие лоси!..»
Как и всем гостям «Бухловки» мне был доступен казённый
спортивный инвентарь: видавшие виды теннисные и бадмин-
тонные ракетки, шахматная доска с изгрызенными слонами
и обезглавленными конями, и волейбольный мяч с дырявой
сеткой, выдаваемыми всегда под залог. С шахматной доской
под мышкой, покинутый моими приятелями, я часто играл со
старушками в домино. В удушающую жару не до чтения было
мне, поэтому иногда я посещал пляж мелкой речушки, куда
обыкновенно шествовал по тенистой лесной тропинке — как
это случалось ранее в компании милых мне друзей. Дорога до
пляжа занимала час быстрой ходьбы. Не в номере же под душем
целый день стоять! Но освежался и под душем — когда, казалось,
на пешую прогулку к речке не находилось во мне никаких сил.
Едва прохладный по ночам июль давал мне передышку, но в
дневное время вновь пытал гнетущим зноем. Вскоре пекло
окончательно свело меня с ума. Памятны мне и день недели,
и мой единственный симптом безумия — галлюцинация. Во вторник
перед обедом, приняв душ, я погляделся в зеркало и обомлел,
встретившись взглядом с незнакомцем. Тот, одетый в белый халат,
своими тонкими пальцами теребил бородку и глядел на меня сквозь
очки. На его широких плечах чернел стетоскоп, а на голове белел
накрахмаленный медицинский колпак, украшенный красным крестом.
И в отражении узнал я не себя, а настоящего Айболита.
То есть, в тот день, сидя в душном помещении, препоясанный
вафельным полотенцем, я буквально вообразил себя ветеринаром.
И поверил вымыслу. Жара, что тут скажешь! В палящей духоте
моего номера мне интенсивно мечталось лечить коров.
«Они же не просто так каждое утро ревут под окном?! – по-
думалось мне. — Они нуждаются в лучшей заботе».
Я оделся и вышел на улицу ради одного: проветриться. И в
березняке, и в тени беседки, — куда бы я ни направлялся, —
фантазия не отпускала меня от себя ни на шаг. В пустую
голову и не такое взбредёт! А чем заполнена голова юноши
на отдыхе без подруг, приятелей, книг и кино? Никем и ничем.
Разве что только светлой мечтой о врачевании крупного рогатого
скота, которой я и покорился. Малодушный!
Через дорогу от дома отдыха находился совхоз Бабаево, куда
я и отправился после обеда. Передо мной как море раскинулось
неоглядное картофельное поле, близ которого на зелёном островке
под безоблачным небом обитали счастливые бабаевцы. Счастье их
проживания состояло из работ на тракторах в поле и ручного труда
в собственных огородах. Ещё аборигены разводили скот — для домашних
нужд и во благо совхоза; по воскресеньям они обычно ездили на
«колбасных электричках» в Москву и обратно.
Сама же среда обитания в Бабаево была головокружительно
здоровой. Здесь в воздухе пьяняще и до слёз пахло клевером,
луговыми ромашками и пряным силосом. Звенели шмели,
а бабаевские слепни прицельно били в глаз. На ветвях яблонь
благоухали и наливались соками райские плоды. Во дворах
частных домов всхрапывали жилистые кони, обмахивавшие
себя гривами. Суетливо носились куры и самозабвенно блеяли
козы. Беснующиеся собаки на привязи лаяли, и некоторые
из них, увидев меня, с визгом бросались на изгородь. Так все
здесь оживились моим появлением. «Бабаево!» — чудесное
слово, казалось, припевом звучало во мне. А искомые мной
коровники окаймляли поле; я устремился к ним — туда, где
обитали милые моему сердцу бурёнки.
В то время я был учащимся медучилища, успев пройти два
курса. Фельдшерский диплом, который я мечтал получить,
открывал передо мной двери любого вуза. И прежде всего —
медицинского. Я, конечно, давно определился в выборе
будущей специальности и видел себя врачом-педиатром.
Но в тот жгучий летний месяц далёкого 1988 года разум мой
помутился, и в нём разыгрались романтические фантазии;
опустошённость и полное безделье сыграли со мной злую
шутку.
Приблизившись к одному из коровников, я приметил поблизости
женщину с косой. Не испугавшись, подошёл к труженице, а та,
наморщив лоб и выдвинув челюсть вперёд, только пристальнее
всматривалась в моё лицо. Никого так и не признав во мне,
она хмыкнула. А я, не забыв поздороваться, поинтересовался:
— Можно ли увидеть ветеринара?
— А почему же нельзя?! Во́на, глянь! В труселях на сене
валяется у коровника. Я только от него. Вишь, лежит себе,
как скошенный.
Подойдя к стогу, я увидел распятого на сене белобрысого
мальчишку с раскинутыми руками и скрещёнными в голенях
ногами. Шагнув ближе и вглядевшись в бесчувственное тело,
понял, что на сене лежал поджарый мелкорослый мужичок,
из одежды на котором было не много: сандалии без носков,
плавки и панама. И человек этот был совершенно седым. А
белёсые волосы на впалой груди скрывали выцветшую татуировку
женской головы над словом «Галка». От стога разило перегаром,
но ради приятного общения я подступил к чернокожему человечку.
Тот жевал травинку, да и забыл про неё, криво прищурившись от
солнца. Загорелый и являлся совхозным ветеринаром по имени
Петрович, которому на вид перевалило за сорок лет. Но кто
угадает истинный возраст карлика!
— Можно с вами поговорить? – я наклонился к нему.
Распятый задвигался и разлепил один глаз. Им он зыркнул
из-под козырька ладони, приложенной к густым бровям под
панамой. «Мальчишка» кивнул и гелевым голоском проскрипел:
— Давай, ёлки!
Разговорились. Пусть сбивчиво, но я поведал доктору про
неуёмную свою тягу к бурёнкам, вымышленную от начала
до конца подлой жарой. Привирая через слово, я невольно
сгущал краски и живописно описывал собственную увлечённость
ветеринарией, нагородив что-то про романтизм, присущий работе
скотского доктора.
— Горожанин? – подытожил Петрович, как только я закончил
завиральную исповедь. — Ну, пойдём! – и травинка во рту
оживилась.
Доктор, достав из-под себя, надел мятую клетчатую рубашку
без рукавов и с оторванным карманом. Встал и принялся за
брючки; он натягивал их, попеременно прыгая на одной ноге,
единожды рухнув в сено. С преобразившимся человеком, который
своим ростом был мне по локоть, мы вошли в коровник и прошли
вглубь помещения меж задами красно-пёстрых и чёрно-белых коров.
Каждая из них крутила хвостом и озиралась на нас. Мы остановились
у противоположного входа — там, где Петрович, сдвинув на ухо панаму,
снял с крючка длинную жёлтую перчатку. Надетая им, она доходила до
его плеча.
— Коровки нравятся, говоришь? – ветеринар, подойдя сзади к одной
чубарой бурёнке, изогнул её хвост. Придвинув к своим ногам табурет,
он как воробей вспрыгнул на него. — Вот чем заниматься будешь! – не
морщась, он нырнул правой рукой в корову.
Сначала пропала кисть, и тут же под хвостом рука исчезла по локоть.
Мгновенно по плечо ветеринар провалился в бурёнку. Он припал щекой
к её заду и охлопывал левой рукой пятнистую коровью ногу. Сощурив
один глаз и облизав губы, врач выплюнул былинку и подмигнул мне другим —
не прищуренным глазом. Корова же завертела ушами, мотнув головой.
Замычала и, задрав хвост кочергой, оглянулась на меня. И весь коровник
в один миг взволновался и оглушительно заревел. Хор двурогих грянул
как по команде. Бурые тёлки, мычавшие наперебой с пеструшками, не
могли перекричать друг друга, но при этом продолжали жевать.
— Впечатляет?! – прокричал и Петрович.
— Муу-у, – промычала и Зорька, будто вопрошая, ибо мне
послышалось: «Ну?»
— Очень! – громко ответил я.
Доярки, по делу сновавшие взад-вперёд, смотрели на меня.
Перемигивались меж собой и кивали, поводив плечами. Прошла
мимо и та женщина, что прежде была возле хлева. В её руках
теперь была доильная аппаратура. Женщина пробуравила меня
свирепым взглядом, в котором я прочитал: «Ходють тут всякия!»
Ветеринар вынул из пегой коровы руку без перчатки и спорхнул
с табурета.
— Резинка моя утонула! – развеселился Петрович. — Позже
всплывёт, – уверенно сообщил мне.
Его рука вся была покрыта, как виделось мне, зеленоватой
глиной вперемешку с травой. Врач струёй из шланга словно
сбрил с кожи травяную щетину. Затем он нащупал в кармане
своих брюк смятую папиросу и, выудив ту, закурил, прежде
обжав её гильзу грязными пальцами.
— Тёлка-то я́ловая, Мань! – огорчённо крикнул кому-то из
женщин Петрович, убедившийся в том, что корова не бере-
менна.
— Может быть, сам покроешь, Петрович? Не все силы ещё
пропил, а?! – отозвалась незримая, но находившаяся где-то
рядом Маня-невидимка. — Или, вонть, пусть штудент срабо-
тает! – всеобщий женский смех слился с мычанием.
Петровичу, выпустившему дым через ноздри и будто не услы-
шавшему в свой адрес обидной колкости, пришлась по душе
идея скрестить корову со «штудентом», и эскулап попугай-
ничал:
— Значит, коров любишь? – ехидно улыбнувшись, он вновь
спросил меня.
— Да, очень.
— Хочешь сходить под хвост? – поступило от него предло-
жение. — Тут умения
