Весенним днём 1989 года перед членами педагогического совета вновь встал непростой вопрос: какое наказание назначить учащимся фельдшерской группы медицинского училища. Физрук Ляпин наткнулся на них на ипподроме — и, судя по всему, не случайно: он стоял возле касс, будто специально поджидая юношей. На их торопливое «Ой, здрасьте, Фёдор Иванович!» он с натянутой усмешкой ответил им:
— Вижу, молокососы, жизнь вас ничему не научила.
Через два дня к завучу снова вызвали Рыскина, Рылова, Завалия и Амбросиева. Их могли бы публично распечь на открытом комсомольском собрании, но, чтобы повторное посещение ипподрома не стало соблазнительным примером для остальных комсомольцев, решили и на этот раз не предавать огласке их проступок, а провести закрытое заседание педсовета в кабинете у завуча с участием виновных. Дверь тщательно заперли изнутри, и, пока разбирали дело юношей, прошёл битый час. Понимание доводов «азартной четвёрки» становилось всё более туманным — вероятно, из за духоты: единственное окно в помещении оказалось замурованным кирпичом.
«Прогулять практику!», «Дисциплинарные воздействия исчерпаны!» и «Безобразие, комсомольцы на бегах!» — крикливо звучало на педсовете при избрании наказания для учащихся.
Прогульщики не пытались объяснить своё присутствие на ипподроме в учебное время. О любви к лошадям или праздном любопытстве никто из них в оправдание не говорил. И, наконец, завуч Клавдия Телицина завершила заседание. Не отыскав в себе душевных сил помиловать без пяти минут выпускников, она решилась на крайнюю меру. Своей интонацией завуч подчеркнула последнее слово, не оставляя места для сомнений:
— Оправдать трудно… Отчислить!
— Совсем ещё глупые мальчишки, — педиатр Гузель Ткаченко безбоязненно заступилась за бесшабашных прогульщиков. — Не ведали, что творили.
Телициной было решительно всё равно, что там «не ведали» эти «мальчишки» — пусть даже двое из них успели жениться. Она торжественно вершила «педагогическое возмездие», почти крича:
— Нам, городу, стране такие фельдшеры не нужны! — надрывалась завуч, воздев руку. — Предлагаю немедленно проголосовать за отчисление из училища этой развесёлой компании! Кто за?
Проголосовали, перемолвились и выпили тёплой воды из графина. Телицина продолжила:
— Кто против?.. Один голос, — она лишь усмехнулась. — Педиатрия, видите ли, слишком сострадательна, — фыркнула дородная дама с жидким пучком на затылке, метнув строгий взгляд на Ткаченко. — В хирургии и гинекологии таких сантиментов не допускают! — завуч выразительно кивнула в сторону категоричных преподавателей, которые бурно поддерживали отчисление. — Отчислять — значит отсекать лишнее! — торжественно провозгласила Телицина.
Ткаченко заняла позицию обороны:
— Грубо обрубать — опрометчиво!
— Нисколько, милочка. Нисколько! — горячо возразила ей завуч.
— В таком случае выгоняйте из училища и Ляпина, раз он играет на ипподроме в тотализатор.
— Я не играю, — обиделся физрук и скроил плаксивое лицо. — Лишь предугадываю исход забегов, не делая ставок.
— А зачем вы околачивались возле касс? — ехидно заметила педиатр.
— Ляпин не комсомолец, — прозвучал чей-то жизнерадостный голос. — Ему позволительно.
— И никогда не был комсомольцем, слава богу! — приободрился бывший легкоатлет. — И, разумеется, я не коммунист. Мне дозволено посещать ипподром. В конце концов, я вправе распоряжаться своим свободным временем по собственному усмотрению.
— Не член КПСС? — удивилась Телицина. — Это существенный недочёт нашей первичной партийной организации. Товарищи с вашей гражданской позицией и бдительностью обязаны быть в рядах партии.
— Пусть прежде «бздительные товарищи» вступят в ВЛКСМ, — съязвила сердобольная Гузель, произнеся «ве-эль-ке-эс-эмь». — И на ипподром шляться перестанут…
После недолгих препирательств Ткаченко сдалась. Суровый педагогический коллектив вынес окончательный вердикт: отчислить с четвёртого курса Рыскина, Рылова, Завалия и Амбросиева. Однако последнего спустя неделю восстановили по приказу сверху. Невидимая сила «свыше» посчитала, что без фельдшеров вроде Амбросиева система здравоохранения рухнет. Он, довольный, принялся готовиться к выпускным государственным экзаменам — но привычка брала своё: страсть к бегам не угасла, и вскоре Амбросиев присоединился к приятелям на трибунах ипподрома в день состязаний.
В тот день, двадцатого мая, наездник Станислав Селиванов был мрачнее обычного. Его любимца, возрастного рысака по кличке Тик-Так, давно не брали в расчёт при заключении сделок, из-за чего Селиванова постоянно игнорировали. Ведь главный зоотехник ипподрома Иосиф Кольтер либо его заместитель Гурий Штыркин заранее договаривались, кто победит в каждом из предстоящих заездов, — если только дело не касалось крупных соревнований. Сам Кольтер, заключив нужную договорённость, получал почти всё, что приходилось на долю приличного выигрыша.
В состязаниях без начисления призовых баллов участвовали не только молодые рысаки, но и стареющие кони. Секрет выигрыша заключался в том, что постоянная солидная клиентура по совету Кольтера, подстраивавшего победы, ставила на дряхлеющих жеребцов. Игроки, осведомлённые о тонкостях заездов, проявляли расчётливость — не рискуя собственными деньгами, они неизменно обогащались. Несведущие же сторонние игроки ошибочно ставили на фаворитов. Но часто побеждал не резвый бегун, придержанный наездником на последнем отрезке, а хилый возрастной жеребец, нарочно направленный к финишу первым. Кольтер делился выигрышем только с купленными наездниками, к числу которых Селиванов давно не принадлежал.
И прошлым вечером, девятнадцатого мая, собрав всех наездников в конюшне, Кольтер распределил последовательность победителей следующего дня. Роли были розданы на все непрестижные заезды. Кольтер командовал:
— В первом заезде перед финишем фаворита Зевса обойдёт Габриель. Во втором — за круг до финиша — лидер Шанс уступит нашей кляче Рассвету. Затем всех удивит одёр Кристалл, — в заключительном заезде Кольтер назначил победителем стареющего рысака по кличке Барон. Селиванов снова остался вне событий. Кольтер отмахнулся: — Извини, Стас. Не теперь!
После собрания выпили водки, закусили, пошептались и разошлись. Селиванов остался и, выключив свет и заперев двери конюшни, чиркнул спичкой. Вспышка осветила его лицо на миг. Он затянулся. Дым любимых сигарет «Друг» поплыл в полутьме, смешиваясь с запахом сена, а спичка послушно погасла от взмаха руки. В тишине раздавались редкие конские всхрапы. Селиванов любил эти моменты уединения — когда, подхватывая сено вилами, раздавал его рысакам. Любил отпить портвейн «777» прямо из бутылки, закусить чем-нибудь простым. Он жил без семьи — и потому часто ночевал здесь, среди лошадей.
— Ах ты, доходяга, — сказал он своему любимцу, усевшись на лавчонку напротив денника с высунувшейся из него лошадиной мордой. Селиванов, сунув бутылку в карман, непроизвольно наморщил лоб и облизал губы. Дважды моргнув, ласково произнёс: — Собака ты старая. Дуся моя.
Рысак одобрительно тряс головой и густо храпел.
С возрастом старые травмы отразились на темпе передвижения Тик Така. Когда-то он славился на всю Москву своей резвой рысью — об этом напоминали пожелтевшие выпуски газеты «Советский спорт», которые Селиванов бережно хранил. Листы успешно прошли проверку временем, не пострадав от сырков «Дружба» и килек в томатном соусе. Однако не засаленными, хоть и потрёпанными, сохранились лишь те страницы, на которых содержалась информация о Селиванове и его друге.
Публикация от 1979 года утратила заголовок, но в ней был священный текст:
«Трёхлетний жеребец Тик-Так демонстрирует летящий аллюр под управлением наездника Центрального московского ипподрома Станислава Селиванова, подающего большие надежды», — гласила заметка. Это была газета его молодости, когда он пятый год выступал на крупных соревнованиях.
Был и другой экземпляр многотиражки, где служащий ипподрома предстал перед читателями в образе маститого наездника. Газетная статья от 1981 года сохранила заголовок «Эффект наката». Для Селиванова её текст также являлся сакральным:
«Русский рысак Тик-Так, качалка и сидящий в ней опытный наездник представляют собой во время бега единую сложную динамическую систему, преодолевающую при своём движении действие внешних механических сил — тяжести, трения, сопротивления воздуха... Рысак запряжён с накатом в призовую качалку... Так наш советский спорт всегда стремится к победам... Мы гордимся, что в строю наших призёров есть такие виртуозы, как Станислав Селиванов... Пожелаем успехов наезднику и его рысаку в будущем!»
Былая слава осталась в прошлом. В настоящем прежде знаменитый Тик-Так свой тринадцатый год доживал в безвестности, как и Селиванов, бесследно пропавший с полос спортивной прессы — в прошлом кандидат в мастера конного спорта и наездник второй категории, ставший пенсионером по инвалидности, когда-то получив травму во время состязаний.
Спортсмен, однажды во время испытания вылетевший из сидения беговой качалки, страдал лицевым тиком. Селиванов приходил на ипподром ради спорта, которому он отдал бо́льшую часть своей жизни. Станислав, будучи низкорослым и худощавым, к своим сорока пяти годам, — несмотря на деформированный позвоночник, — с лёгкостью усаживался в двухколёсный экипаж. И даже о застарелом артрите и давнем радикулите, как и о геморрое, наездник забывал во время заездов.
Взнуздав дряхлого коня и стартовав с места, он привычно ловил ноздрями ветер. Но его любимец зачастую уже на первом круге давал сбой, переходя с ровной рыси на галоп и превышая число скачков. По телу проступала пена, и взмыленный рысак слюнявил сбрую, громко хрипел и пропускал молодняк далеко вперёд. За это от коллег Селиванова получил шуточное прозвище Тик-Так Колбаса, на что мастер езды не обижался и, утаив улыбку, радостно думал: «Мой конь всех вас, козлов, переживёт».
Несмотря на частые нарушения и, как следствие, технические дисквалификации, Тик-Така всё равно допускали к испытаниям. Селиванов мечтал об участии в договорных заездах. Они грезились ему все последние годы, ведь наезднику недоставало денег, а в особенности тогда, когда начинали дрожать руки.
…Рыскин, Рылов, Завалий и Амбросиев прибыли на ипподром жарким майским днём, двадцатого числа, в три часа дня. В ту субботу за час до их визита завершились состязания на Главный приз Москвы, победителями которых стали молодые породистые жеребцы под управлением мастеров-наездников. Это был честный спорт. Праздник отгремел, оставив между рядами зрительских трибун разорванные билеты, смятые бумажные стаканчики и пустые бутылки.
— Опять что-то важное пропустили, — расстроился Рыскин.
— Не страдай, — огрызнулся Рылов. — Разберёмся. Всё самое интересное ещё впереди.
К половине четвёртого вечера ощутимо похолодало, и поднялся ветер. Друзья, сверившись с расписанием ближайших заездов, сразу оживились. Несмотря на портившуюся погоду, подготовка к забегам шла полным ходом: вдалеке у
