Чужая смерть*

Одноэтажный домик был погружен в темноту. Лишь в одной комнате слабо светил ночник. Егор стоял в сумраке кухни и смотрел окно. Большой куст старой сирени, росший около, раскинулся во всю ширину проема и заслонял практически весь обзор. Листья его сейчас казались черными на фоне ночного неба. И только одна единственная зацветшая этой весной кисть, прямо напротив окна, почему-то чудилась контуром чьего-то лица. Чем больше Егор вглядывался в этот контур, чуть светящийся белым во тьме, тем отчетливее видел черты лица, кого-то ему напоминавшего. Но кого?

Он не успел узнать никого в ветке сирени, так как дед, лежащий в комнате, протяжно застонал и закашлял долгим кашлем. Егор бросился к нему, по пути выхватывая телефон и уже не глядя нажимая кнопки вызова скорой помощи. Дед хрипел, хватая ртом воздух, ошалело вращая выпученными глазами, синел и трясся. В конвульсиях. как бы пытаясь встать, он опирался на локти и, опустив голову низко к груди, замирал на несколько долей секунд, а потом валился обратно на подушки, всё так же задыхаясь и кашляя.

Фельдшер «скорой помощи» что-то вколол в дряблые вены старика, измерил давление, сделал ЭКГ и развел руками: старость, мол, чего ж хотите. После каждого приступа дед впадал в глубокое беспамятство и мог спать почти сутки. Пробуждаясь, он звал Егора:

-Степа! - сипло и слабо кричал дед. - Степочка! Степан!

Степаном звали сына деда, который давно умер, ещё будучи юношей. Тогда же от горя скончалась и его первая жена. И, спустя время, дед женился на бабке Егора и записал на себя её пятилетнюю дочь, мать Егора. Так что дед был не родным, хотя и любил и мать, и его. С пеленок нянчился с ним, и всё время, пока внук нуждался в помощи и поддержке, был рядом. Сейчас же в помощи нуждался сам старик, слегший ещё в феврале. Соседи приметили, что дед не выходит из дома и обнаружили его голодного, грязного и уже невменяемого. Он бредил, с кем-то разговаривал в пустой комнате, а иной раз молчал днями напролет.

С февраля жил здесь и Егор. Нанять сиделку не получилось, а мать не выдержала бы. Он уволился с работы и переехал досматривать деда. Часто вечерами, стоя у покосившегося окна кухни, он строил планы на будущее. Дом и землю дед завещал Егору. И хотя дом, неказистый и непригодным для жизни, не имел ценности, а вот земля под ним стоила очень дорого. Пол века назад это было глухое селение, а сегодня здесь покупали участки под пригородные дачи москвичи.

Проводив очередную «скорячку», Егор заварил кофе и, стоя напротив окна, привычно распределял деньги от будущей продажи земли. Что возьмет для себя, что пустит в задуманное дело, что отложит для всего остального. Его приятно волновал этот выпавший в жизни аванс обрести финансовую независимость так быстро. И всё время от мыслей отвлекало лицо, что дорисовывало его воображение в кисти сирени за окном. Высвечивало и подбородок, и скулы, и высокий лоб, затемняло впадины глаз. Легкий ночной ветерок шевелил куст, отчего «лицо» то кивало, то качало в ответ на мысли Егора.

- Это же дедова смерть! За ним пришла! - подумал он и похолодел от осознания того, что видит.

Он быстрым шагом прошел обратно в комнату и прислушался. Дед дышал ровно и крепко спал. Егор присел на край кровати и дотронулся до руки старика. Теплая, узловатая рука, в морщинистой пергаментной коже, отливала желтизной с синими жилками. От прикосновения дед открыл глаза и посмотрел на Егора совершенно ясным взором, без пленки безумия:

- Егорушка, - сказал дед и улыбнулся. - Дорогой ты мой! Как же я тебе рад! Как ты? Давно тут?

- Недавно, - соврал Егор и слегка пожал руку деда. - Что-нибудь хочешь?

Дед посмотрел на темные окна долгим взглядом и произнес:

- Хотел бы воды попросить, но пить не хочется, - и ещё раз слабо улыбнулся.

- Сейчас принесу! - Егор порывисто встал, отчего-то не имея сил находится рядом, и поспешно пошел в кухню.

- Мне так тяжело, так больно, так тягостно здесь... - прошептал едва слышно дед и закрыл глаза.

Вернувшись, Егор застал его уже спящим. Опасаясь потревожить старика, он так и стоял со стаканом воды у изножья кровати, в тишине слыша только его дыхание, шумное, чуть свистящее. Время шло к полуночи, но Егор не мог спать. Вернувшись к окну кухни он стоял, смотрел, перебирал в голове мысли, тяжелые как мешки, и всё смотрел и смотрел на кисть сирени, всё больше проявляющей очертания лица.

«Дедова смерть... - пульсировало у него в голове. - Дедова смерть...»

Ближе к рассвету дед опять зашелся удушающим кашлем, страшным хрипом перемежая отчаянные попытки глотнуть воздуха. Вероятно, стремясь освободиться от страшных мук, дед рванул на себе рубаху у горла. Под резкий звук рвущейся ткани было слышно, как звонко разбился ночник, хором звякнули друг об друга бутылочки лекарств и дробно посыпались на пол, отстукивая каждая свой ритм падения. Дед мучительно стонал, звал Степана на помощь. А потом звуки оборвались и стихли. Дед умер.

Егор всё слышал, но не двигаясь с места, продолжал стоять у окна, вцепившись обеими руками в раму окна, до белых пальцев сжимая шершавые деревянные откосы, он смотрел только вперед немигающим взглядом. На телефоне был набран номер «скорой помощи», но не был послан звонок. Раннее майское солнце всходило быстро. Едва забрезжил рассвет и подарил миру нежные розоватые лучи, лицо Егора, освещенное ими, отразилось в оконном стекле. Это отражение наложилось поверх кисти сирени за окном и теперь Егор смотрел самому себе в глаза.

«Дедова смерть..., - продолжало пульсировать в мыслях. - Дедова смерть...»