123
Каких-либо тайников в нашей хате не было. Ничего родители не прятали ни от старших детей, ни от меня. Божница - самое укромное местечко, куда иной раз заглядывал батька. Я, оставшись один, захотел узнать, что там лежит. Божница высоко. Забрался на стол, засунул руку между иконами и стеной.
Помню своё разочарование. Почти на краю, сразу за рушником, лежала пачка квитанций об уплате налогов. Я знал, что они, денежные и натуральные, огорчали батьку. А мать ещё больше переживала, волновалась. Ничего заслуживающего внимания в стопке, перехваченной резинкой, не нашёл. Дальше рука наткнулась на более старые бумаги, пожелтевшие и без печатей.
Это оказались немногословные письма, присланные батькой в послевоенное время из Германии. Почерк я сразу узнал. Жив-здоров да пожелания родным. Одно меня озадачило: к родителям он обращался на "вы" и по имени-отчеству. Дед для него - Димитрий Иванович, баба - Алёна Дмитриевна. Так ни я, ни брат, ни сестра родителей не называли. Только учителей в школе.
Уважать деда с бабкой было за что: четверых сыновей вырастили, двух дочек. Трудолюбивые. Мои такие тоже. И всё-таки не повернулся бы язык назвать батьку Сергеем Дмитриевичем либо мать Евдокией Васильевной. Любовь и уважение к ним подразумевались сами собой. Непоказушные были. Что их беспокоило, то тревожило и нас, детей.
Я положил письма за божницу, подумав: баба и дед не ходили в школу, оба учили детей молиться, соблюдать посты, работать, уважатьстарших. Могла повлиять и война, которая тогда только закончилась. Батька жив, его родители пережили оккупацию. Общая семейная радость могла продиктовать удивившие меня строчки давних писем. После этого случая я решил за божницу не лазить: место не для детского ума-разума.
