«Ангел Жизни»
Собственно говоря, лишь очень
немногие живут сегодняшним днем.
Большинство готовиться жить позднее.
Д. Свифт
Что такое время? Время не существует,
время есть цифры, время есть отношения
бытия к небытию...
Ф. М. Достоевский.
Предисловие
Пару недель тому назад закончил я очередную свою повестушку. Потом несколько дней правил и «причесывал» написанное. Еще несколько дней ушло на то, что «отходил» от темы - устроил себе законный отдых и на компьютере по вечерам у меня, кроме игрушек ничего не возникало. Определил я себе отдых на месяц, но не выдержал, сам же и нарушил свое «определение».
Однажды вечером, показалось мне, что «гонять дурака» на мониторе недостойное занятие. Устыдился почему-то этому обстоятельству и решительно залез в Word. Создал Doc 1… и задумался. Дальше-то что?
А ничего. То есть совсем ничего – никаких тебе острых тем, никаких наболевших жизненных вопросов, требующих немедленного разрешения. Пусто в загашнике. Как в красивой жестяной коробке из-под печенья, что валяется на шкафу и отсюда мне свой краешек кажет.
Дописал я абзац и подумал, а действительно, какого такого черта эта старая коробка пылится у меня на шкафу? Не пора ли сделать генеральную уборку?
Насчет уборки, да еще и генеральной я слегка погорячился – уборка требует определенного настроения, а для меня так и героических побуждений. Так что, ну ее, эту уборку. Как-нибудь потом. Вот только коробку выброшу.
Мне хватило мужества оторваться от компьютера и, взобравшись на стул, достать эту емкость. Достал и от нечего делать принялся изучать на ней картинку и сопутствующие надписи.
На коробке была изображена стилизованная открытка конца ХIХ века - молодой человек, разглядывающий себя в зеркало. И соответствующая надпись, шрифтом того же времени – «Нарцисс». Какое отношение этот румяный щеголь в панталонах со штрипками, в сюртуке и прочих… «примочках» моды своего времени, имел к кондитерскому изделию, было совершенно непонятно. Но не это меня, как всегда вдруг, взволновало.
Вспомнил я откуда у меня эта коробка. Одним словом, через эту коробку, привезенную из города Кирова, вспомнил также, что где-то в стенном шкафу прихожей в общей свалке залежей бумаг, у меня должна находиться еще одна, но уже большая картонная коробка. Ту коробку я тоже привез из Кирова два года назад, да так и не удосужился за два года в нее заглянуть. Даже вспомнил, сколько различных неудобств она мне доставила, пока попала в шкаф.
В предвкушении, что это самое «вместилище» даст мне уцепиться за какое-нибудь новое повествование, закончилось тем, что, долго чихая от пыли, я все же достал и открыл ее.
Здесь необходимо взять паузу, чтобы объяснить, что с этой коробкой связано и как она ко мне попала. Это отдельная история с криминальным душком и в эту самую паузу я попробую рассказать ее.
В Киров я попал в конце сентября два года назад. Меня послали в командировку. Дела в фирме, в которой я тогда подвязался, шли ни шатко, ни валко. Работа была довольно рутинная, скучная. Так что я даже обрадовался возможности некоторое время не видеть уже, порядком, надоевшие лица коллег. И когда встал вопрос, кому ехать, я с готовностью отозвался. И не пожалел потом ни минуты. Срок командировки мне определили в две недели. Получил все, что положено, как командированному, и отбыл.
Я не очень большой знаток географии, а потому о городе знал только, что он находится где-то к востоку от Москвы и, что прежнее название его – Вятка. Еще более старое название – Хлынов, воспетое в произведениях русских писателей. У Салтыкова-Щедрина он, по всей вероятности, фигурирует под названием – Глупов. Вот и все. Для меня этого оказалось вполне достаточно, чтобы уже едучи в купейном вагоне, нафантазировать вполне достаточно.
Киров оказался вполне уютным городишком, решительно пытающимся вылезти своими окраинами из литературных ассоциаций прошлого к современному виду. Но в центре, в черте старого города, все-таки ревниво сохраняющем свое прошлое. Одновременно стыдливо прикрывающем следы разложения новомодными рекламными щитами. Как яркими заплатами на старой кацавейке.
Одним словом, мне кажется, что с самого первого моего шага по вокзальной площади, мы постарались произвести друг на друга благоприятное впечатление. И за две недели не успели друг другу надоесть.
Поселился я гостинице «Хлынов», в номере люкс, как того требовал мой представительский статус фирмы, и приступил к исполнению…
Но я не буду утомлять техническими подробностями переговоров - это только одна сторона моего пребывания в Кирове, так сказать, официальная.
Времени свободного у меня было более чем достаточно, и я успел ногами оттопать весь город вдоль и поперек, поклониться всем памятникам «старины глубокой», посетить все музеи и театры. Успел завести несколько приятных знакомств.
Уже перед самым отъездом, меня пригласил за город, на шашлыки один из сотрудников фирмы, с которой я проводил переговоры. В середине дня, на берегу речки, с соответствующим названием, «Вятка», нас было четыре человека – мой новый знакомый, Игорь с женой Ларисой, и подруга жены Ольга, рыжеволосая и длинноногая кобылица, с до невероятности длинным лицом, вероятно специально приглашенная для «парности». Мы пили неплохое вино, болтали о разном. Я пытался, как умел флиртовать… признаюсь, безрезультатно. Впрочем, совсем не усердствовал.
Конец сентября оказался теплым, солнечным. Опадающие желтые и красные листья настраивали на умиротворенное созерцание и негромкую беседу.
Уже ближе к вечеру к нам присоединилась еще одна компания из трех мужиков. У них было все свое, кроме шампуров забытых дома. Оказалось, что один из этих новеньких был знаком с Игорем – оказался старшим следователем ГОВД. Не помню звания его – не важно это, кажется, майор. Звали его Сергей Сергеевич Голышок. Запомнил потому, что уж очень забавной показалась его фамилия. А так, совершенно неприметная личность лет возле пятидесяти. Он же, представляясь, сказал
- Голышок… хотя и одет. Уголовный розыск. Слыхал, слыхал о вас… господин писатель.
«Интересно, кто же это ему про меня мог настучать?» - так подумал, но изрек глубокомысленно, с достоинством.
- Лучше сказать, прозаик – и деликатно кашлянул в кулак – хотя бы потому, что ни один из присутствующих не читал ни одного моего опуса.
- Не скромничайте. Жизни впереди, поди, еще навалом. Будем еще гордиться, что вот так вот, запросто с писателем. И, давай сразу «на ты» вздрогнем.
Я счел это знакомство за хороший знак – мне для моего очередного детектива как раз требовалась консультация специалиста. Так что все сложилось наилучшим образом.
Сергей Сергеевич сразу оказался в центре внимания, а принесенная водка развязала языки.
- Сергеич, расскажи, чем дело кончилось с пацаном-то? – в разговоре спросил Игорь.
- А ничем и кончилось – впиваясь зубами в кусок хорошо прожаренного мяса, попытался произнести Сергей Сергеевич. - Списали на несчастный случай. Дело закрыли. Осталась одна коробка от пацана. Кстати, это по твоей писательской части, Василич. По стакашке еще и… есть предложение.
- То есть?
- Опер, ты сначала расскажи, в чем дело, а уж потом с предложениями – это уже Игорь встрял.
- И то верно. Но сначала «на грудь». Вперед. А вот теперь можно. Значит так. Двенадцатое мая этого года. Поехали на вызов, путейцы вызвали. Мальчишку поездом сбило или еще как… ну, сами понимаете, не к столу будет сказано, собирать почти нечего. Свидетели - пять человек, с платформы видели. И по показаниям в один голос заявляют, что никакой это не несчастный случай, а преднамеренное самоубийство – суицид, одним словом. Дальше, больше. Стали выяснять, кто такой. Пацан, десяти-двенадцати лет из детского дома. И документов на него в этом детском доме никаких. Не успели завести – всего дней десять у них и пробыл. Называть себя никак не хотел, зовите, как хотите, все, мол, едино. Ну, ясное дело, «бегунок». Теперь таких много. Не сидится пацанам дома.
- Это у которых он имеется – вставил свое слово Игорь. - А то случаются такие родители, от которых по неволе сбежишь.
- Вот заведешь своих, тогда поглядим, что у тебя получится, а пока не встревай. Так вот. Заведующая детдомом пока называла его просто «новеньким». А ребятня Цыганом «погоняли», потому как темен. И все. Пришел в детский дом сам. Непонятно откуда, изголодавшийся, в лохмотьях – долго, верно, бродяжил. Пришел и приволок на раздолбанной детской коляске коробку со своим скарбом. И тут же эту коробку припрятал.
Ну, в детском доме его, понятно, приняли, обогрели, отмыли и накормили. И стали выяснять – кто таков, и откуда притопал. Только он такую ахинею нес, что вскоре отступили. Подали, как положено в розыск – может, где родители проявятся.
А двенадцатого мая, или накануне, ушел он из детского дома, дошел до платформы «9-ый километр», да и сунулся под электричку. Увидел, что приближается, перекрестился да и положил головку на рельс… вот такая трагедия… прямо граф Толстой с «Анной Карениной», не иначе.
Ни записки, ни… ну, ничего. Детдомовские пацаны все же коробку его нашли, да и приперли к нам. Вроде как «вещьдок». А на кой он нам, когда нет дела? Мы посмотрели, а в ней макулатура – тетрадки разные, очень старые, исписанные взрослым размашистым подчерком, в основном пером. Явно не его рука. Письма, билеты, расписки, счета. Разбираться не стали, хотели спихнуть в архив. В архив не приняли, даже смотреть не стали, у них свое-то добро хранится кое-как, потому как работать некому, грошей мало платят и ремонт самого архива при царе Горохе был. Словом, не взяли, выбросить жалко – а вдруг что-нибудь дельное. У меня в кабинете в углу так с тех пор и лежит.
Короче. У меня к тебе предложение, Васильич – забери, за ради спасиба, если не в тягость, авось пригодится. А нет, так в Москве и скинешь. А если что дельное, так тебе в столице к науке, к разным там историкам, или еще как, ближе. Чего скажешь?
И что-то мне стукнуло – а ну как действительно, что-нибудь стоящее.
- Годится – отвечаю – с одним уговором - к вагону доставите. А то сами понимаете, у меня и свой багаж.
- Без проблем. Короче, когда ты едешь?
- Да завтра. Вечерним. Вагон 7.
[justify]-