Дождь не мешал преследованию. В конце концов, дождь может мешать лишь людям, да и то – тем людям, которые легковерны и слабы, от того и боятся дождя.
Адриан не был человеком. Давно уже не был. Да и в бытность свою людскую едва б остановился перед дождём, так что преследование давалось ему легко, тем более, что его объект, его след уже явно почуял преследование, но, конечно, не стал скрываться. Встреча почти бессмертных – событие редкое, радостно-горькое. Всегда есть что вспомнить и всегда есть то, о чём хотелось бы забыть.
Адриан свернул за знакомой фигурой в проулок, не отступил, когда фигура шагнула в полутёмное пространство какого-то дешёвого бара, которого обходят санитарные проверки и приличный человек.
В полумраке, среди столов, стульев, смеха и чужих жизней Адриан легко нашёл того, кого так долго искал. Подошёл спокойно, не скрываясь, сел, не дожидаясь приглашения.
– Не меняешься, – заметил Кассий, со смешком оглядев его. Да, он давно его чуял. Всё же он тоже был хищником, пусть и давно уже не нападавшим в открытую, но хищную натуру под плащ не запрёшь.
– Ты тоже, – сдержанно заметил Адриан.
Кассий щёлкнул пальцами, подзывая ловкого официанта. Адриан не торопился. Когда живёшь долго, вообще нет смысла торопиться. Зато всегда остаётся смысл оглядеться.
– А вам? – учтиво спросил официант, оглядывая одеяние Адриана. Для здешних мест Адриан выглядел слишком хорошо, как и Кассий. Но на туристов эти двое не тянули… да и какие туристы в столь поздний час в не самой лучшей части города? Впрочем, официант видел здесь и не такое и отметил несоответствие костюмов месту лишь краем глаза.
– Мне всё то, что и ему, – равнодушно отозвался Адриан. Как и Кассий он давно не чувствовал вкуса еды, но избавиться от привычки всё равно поглощать пищу не мог. Наверное, это была беда всех вампиров.
Официант улетел меж столов, торопливо шныряя глазами по залу. Похоже, он был один на смене и всё-таки умудрялся справляться…
– Из кассы выносит…– сказал Кассий, проводив его взглядом. – Я видел его мысли.
– Зачем? – спросил Адриан с отвращением. Он не любил эту свою способность и старался не пользоваться ею. Всё равно обмануть вампира невозможно и ложь он чувствовал, но одно дело – ложь, другое – доподлинные мысли другого человека, а этого Адриан в себе побороть не мог: человека он уважал, пусть тот и был слаб, смертен и мог быть определён в пищу.
– Хочет купить себе машину, – ответил Кассий, хотя прекрасно понял суть вопроса, не мог не понять, ведь жил слишком долго.
Но Адриан всё равно ответил:
– Я говорил не о нём.
– А зачем следил за мной? – спросил Кассий. Отвечать на вопрос о человеке он явно не собирался, поскольку не считал нужным уделять какому-то мимопроходящему смертному много времени.
– А ты ж всё за старое… – Адриан отпил из принесённого стакана, привычно не ощутил вкуса и привычно же слегка разочаровался. Чуда не произошло, его и не должно было случиться, но столкнуться с бесчудесием было печально. – Кто опять плёл небылицы мистеру Лорге?
Адриан сделал свой голос нарочито противнее и тоньше и передразнил:
– Их было десять тысяч, мистер Лорге! Каждый из них был прославленным воином и был вооружён…
Кассий хмыкнул, ни разу не смутившись того, что его поймали:
– А что, я должен был сказать правду? Дюжина пьяных рыцарей, обпившись дурного вина, решила, что нужно восстановить справедливость и созвала тут же своих слуг? Это, друг мой, ужасно.
– Это было в истории, а ты опять переписываешь! Ходишь по историкам и рассказываешь им небылицы! – Адриан поморщился от отвращения. – То Мария-Антуанетта посоветовала есть пирожные вместо хлеба, то яблоко у тебя на голову Ньютона упало, а то Сальери Моцарту завидовал… и убедительно плетёшь ведь! А они верят! Верят и записывают. А ложь уходит в века. Вот тебе самому не стыдно?
Он и сам знал ответ. Кассию не было стыдно. Ему вообще едва ли было знакомо чувство стыда. Он ничего не видел плохого в своём небольшом, как он сам называл, увлечении – истории. Только вот деятельность его в историческом поле была не совсем обычной. Он не ходил и не рассказывал то, что видел и слышал, это было слишком скучно. Кассий любил придумывать то, чего не было. С его длинного языка в историю ушло много нелепиц, которые прижились и повторялись из книги в книгу и стали настоящим непробиваемым мифом!
Что-то даже подхватывалось поэтами и пропагандистами, и укреплялось, превращаясь в прекрасный образ исторической фигуры, лживый как и не-человек, представивший его.
– Яблоко – библейский символ, вот и по голове, – Кассий не оправдывался, он веселился. – Мария-Антуанетта… ну, пропагандисты её времени измарали её имя похлеще меня, так что ей вреда не будет. Про Сальери… ну, хорошо, маху дал.
Маху дал! А то, что в истории укрепляется образ? То, что историческая фигура превращается в нечто иное?..
Впрочем, Кассий никогда не испытывал вины за это. Даже сейчас, признаваясь, что дал маху, он был весел, его забавляло всё это.
– Про библию вообще молчи, – посоветовал Адриан, – кто пустил версию, что Ева сорвала яблоко? Там плод! А ты как перевёл?
– Яблоко везде есть, – Кассий и здесь не смутился, – не хотел, чтобы народ был обделён. Любой народ. Переведи я тогда, что это слива или фиговое дерево… они что, везде есть? Яблоко более распространено. А просто «плод» - это непонятно, люди не любят неясное.
– Люди и ложь не любят, – заметил Адриан. – Как же твоя история про капитана, которого съели туземцы? Почему ты не сказал им, что этот капитан потребовал обмен топоров из железа на священные тотемы племени и за то был прибит добрым племенем? И вовсе не съеден, а разорван…
– Это некрасиво и выставляет капитана глупцом. А так он герой. Опасные туземцы и он, храбрый носитель знания среди них!
– А кто плёл, что спартанцы сбрасывали детей со скалы?
– Это просто символ их твёрдости и силы. В конце концов, я не знал, что они в это поверят!
– До сих пор многие верят и даже то, что костей детей не было найдено, никого не убеждает.
Адриан помолчал. Он никак и никогда не мог понять Кассия. Тот из года в год, из века в век выпускал свои мысли на историков и переписывал то, что видел сам.
– А кто сказал, что Бастилию разрушили, освободив сотню человек? – Адриан не мог успокоиться. Он знал, что ни один его вопрос не собьёт Кассия с пути. С безумного пути, по которому след в след идёт Адриан, пытаясь развеять всё то, что Кассий плёл и сочинял, благо, в последнее время это удавалось всё легче.
– А что б я сказал? Что там было всего семь человек, из которых четыре мошенника, один псих, один извращенец и один настоящий преступник?
– Это было правдой.
– Это лишало событие величия, – возразил Кассий. – Кому какое дело до правды? Разве я сказал, что Бастилию закрыли на замок? Нет. Я сказал, что всех освободили, так всех и освободили.
– Сто и семь большая разница!
– Сто. Семь… они все померли. Давно померли, и уже никому не будет дела ни до ста, ни до семи. Зато сто звучит как подвиг, а семь – это забава, – Кассий был твёрд. – Я могу сказать тебе так про любое твоё обвинение. Пирожные вместо хлеба – это образ отрешения, который понятен со стороны. Понимаешь?
– Это клевета.
– Клевета, это если речь идёт о живых, – Кассий улыбнулся, не как вампир, обнажая клыки, а как человек, которым когда-то давно был. – Они мертвы. Их жизни не имеют никакого смысла как людские. Если в них нет легенд, они неинтересны. Живые любят страсти и легенды. Скажи им, что их любимый художник или музыкант был не более, чем скандальным алкоголиком с манией величия, как оно было на деле, и что выдавал шедевры, лишь изрядно проболев похмельем, им будет неинтересно. Но преврати его историю в непонятого гения, отвергнутого обществом, женой, семьёй… уже лучше, да?
Кассий хохотнул так, словно и правда был пьян. Он верил в свою безумную идею. А может быть и не верил, а просто развлекал себя из века в век, выдумав себе какое-то неясное и туманное оправдание. В конце концов, каждый проводит свою вечность так, как умеет, Кассий и в жизни был шутом, за то, собственно, и поплатился – вздумал пошутить над тем, кто был сильнее и опаснее.
– Это ложь, – устало сказал Адриан. Он знал, что этот разговор никуда не приведет, что Кассий верит в то, что историю можно и даже нужно переписать, добавив туда лживые, но яркие образы. И ничего, совершенно ничего не изменится ни после этого разговора, ни после следующего, ни ещё через десять, если выпадут на их существование те самые десять разговоров…
Кассий будет также веселиться, а потом идти к историку или писателю и рассказывать ему то, что вздумается. Благо, он хоть книги перестал писать, а то ведь было и такое. Хорошо, что Кассия в этом деле хватило только на один раз, а дальше живость и подвижность его натуры, не вязавшейся с мёртвым телом, требовала движения – ему было неинтересно писать самому, ему нравилось сочинять.
И он сочинял.
– Думал начать писать мелкие заметки, – продолжил Кассий так, словно Адриан и не говорил ничего, словно его и не было. – Только не знал где, может надо было ждать? А может просто не время, но мне это виделось веселым занятие. А написанному кто верит? Тот, кто верит всему. А значит – заслуженно!
– Сколько же у тебя оправданий! – Адриан невесело рассмеялся, – то ты утверждаешь, что плетёшь небылицы, чтобы сделать историю красивой, стереть из неё низость настоящих помыслов и ту истинную грязь, в которой нет героического…
– Совершенно верно, нет. Те же походы королей, междоусобицы князей шли не за правду и не за истинность богов, и даже не за поруганную честь, а просто-напросто за деньги, власть и земли. Это некрасиво.
[font="Times New
