1872 год. Москва.
Большой купеческий дом о двух этажах, на каменном подклети, что стоит на углу Божедомки и Палихи. По первому этажу большие магазины: Медведев «Колониальные товары» и «Мука» того же купца Медведева.
Осенний бесконечный дождь полощет за окнами черноту ночи, стучит как валиком по белью мокрой веткой сирени о стену. Этот монотонный стук сливается со скрипом половиц под тяжелыми шагами купца-миллионщика Силантия Петровича Медведева. Вот уже больше часа бродит по большому своему дому Силантий, разбрасывая по углам тени от догорающей и теперь нещадно коптящей свечи. Давно уже храпит жена, дочери угомонились в своей светелке. И только в комнате у постояльца горит огонь.
Не спится хозяину. Не дают покоя всякие мысли, тяжело перекатываются в его, непривыкшей к подобным действиям, кудлатой голове. Он усиленно морщит лоб, пятерней то и дело расчесывает бороду, и время от времени тяжело вздыхает. Посреди дня да работы некогда заниматься подобной ерундой - нужно считать копейку, следить за приказчиками, да кумекать себе в эту самую бороду, куды капиталы направить, чтобы с выгодой. А вот, подишь ты, думушка непривычная навалилась, как с печки свалилась – никак не угомонится окаянная. А, казалось бы, чего проще – зайтить к барчуку, оттаскать его за ухи, пустить кровавую юшку. «Это надо же чего соделал, прости, господи – спортил младшенькую. Срам-то какой. И кода ж, стервец, сподобился? Ах ты, господи, грехи наши тяжкие, не углядел. Так и не слепой же был, видел же, что так и вьется вкруг нее, так и вьется, паршивец. Да рази ж он один, приказные тож… вон Васька-аршин причины свои выставляет, сватами грозится… а оно вона как…
Тоже вот, думалось, може… да кабы… на будущее чего сладится. Бог наследника-то не дал, примак в дом опять же нужон для дела. А оно вона как… да и старшую сначала бы надоть выдать. Правда, лицом не вышла, так не с лица воду пить – стерпится… кода такие тыщи валю в приданное…
Може барину отписать… так, мол, и так… что ж, мне теперя… как же мне теперя… ей же шашнадцать токо минуло. Да и барчуку рано еще жаниться, только в науку определился. Мало ему рази девок распутных… так вот же, на тебе. Ах ты, господи! Опять же, барину слово давал, что как за родным глядеть буду, потому как должон ему всем, что маю по гроб свой. А слово купецкое оно… оно крепше сургучевой бумаги будет. Грех попутал, куды нам с постной мордой лезть в благородные. У нас, поди, свой шесток насиженный, нам всякие ливерансы господские ни к чему.
Аль зайтить? Ишь, не спит, наукой мается… табачищем своим всю комнату…».
До этого момента в комнатке Глеба тишина стояла. А тут заскрипел стул расшатанный, потянулся до хруста костей Глеб.
- Силантий Петрович, – через зевоту сладкую позвал – заходите. Давно слышу шаги ваши. Не спится вам, как и мне? Вот и заходите. Разговор есть.
«Ах ты, нелегкая… услыхал».
- Рази что на минутку, Глеб Павлыч, зайтить? – подал голос Силантий, с осторожностью открывая дверь.
- Хотя бы и на две.
- А то и самоварчик можно… Гришку шумнуть, али как?
- Можно и самоварчик… только, поди, уж поздно.
- Да уж за полночь.
- Ну, и обойдемся без чая. Да вы не стойте в дверях-то. Садитесь на канапе. В своем же доме, не в гостях. Это я у вас вроде приживальщика.
- Грешно так и думать, Глеб Павлыч. Я ж вас вона каким еще нянькал. При батюшке еще… - Силантий загасил свою свечку, с которой ходил по дому, плошку долго не знал куда пристроить.
- Как же, помню, помню. И как меня трехлетнего на лошади учили… и как я через голову коня летел… чуть на заборе не повис. Помню.
- Да неужто ж? Совсем малец еще был…
Комнатка Глеба действительно прокурена, дальше некуда. Даже открытая фортка, за которой шепелявит дождь, не спасает. Мебель в комнате только самая необходимая – стол письменный, несколько разнокалиберных стульев, диван да канапе. Голые стены с обоями невзрачными. И только в простенке между небольших окон, большое зеркало в полроста человека. Никаких образов - лоб перекрестить не на что. Кругом одни книги – стопочками и навалом, на столе и на полу. На столе же сразу три свечи горят в канделябре, чуть прикрытом жестяным абажуром, и карта Поволжья лежит, свешиваясь со стола одним углом…
Глебу от Божедомки до университета далековато, и он давно уже помышлял нанять квартирку поближе, но все как-то не решался. У Медведева все же он был на всем готовом и полторы тысячи рублей в год, которые положил ему на обучение отец, он мог тратить исключительно на себя.
Глеб два года уже в Москве. От прежнего Глебушки, остались разве что еще больше потемневшие, чуть вьющиеся волосы да темно-коричнево бархата, большие и влажные как у девицы, глаза – вытянулся в стройного юношу. Лицом был бы замечательно хорош, если бы не эта появившаяся упрямая складка в углах губ, Да глаза изменились. И даже не сами глаза, а взгляд. Странный взгляд появился – будто смотрит не на человека, а куда-то сквозь него, ему за спину. Так и хочется повернуться и посмотреть, что же это такое позади, что ему, одному видится…
Вот этого самого взгляда и заробел Силантий, совсем неуютно себя чувствует, не знает, куда девать огромные свои ручищи, которыми иногда еще в охотку, запросто тягает трехпудовые мешки с зерном да мукой. Робеет не только от взгляда, проникающего сквозь, но и от обилия книг, от избытка знаний, заключенных в них. Да и просто по привычке старой, холопской, робеть перед барином.
«Бастрюк. Как есть бастрюк…» - про себя бормочет Силантий, наконец, усаживаясь на застонавшую под его массивным телом, кушетку.
А Глеб берет очередную папироску, прикуривает ее от свечи, руки закладывает за голову и откидывается на своем стуле, отчего попадает в тень, из которой только глаза поблескивают.
- Силантий Петрович! Вопрос приватный позвольте?
- Это как же?
- Это значит, не очень скромный.
- Это можно – Силантий, сильно помня, зачем пришел. На всякий случай, руки, лежащие на коленях, собрал в кулаки.
- Батюшка мой помог вам встать на ноги. Вот вы поднялись, стали купцом, с которым многие считаются, уважают вас за ваше состояние. Я не спрашиваю, сколько у вас капитала. А скажите, можете зараз собрать тысяч триста серебром?
- Трудновато. Все капиталы в товаре, поди. Но ежлив…
- Ну, скажем, для дела, которое может принести доходу на пару миллионов?
- Тогда… оно конечно… дни в три, больше в четыре и можно.
- Хочу предложить вам дельце одно. Мне-то не поднять его, а вместе смогли бы. Знакомцев по университету у меня много. Через них, стороной, совершенно случайно узнал, что дорогу железную собираются очень скоро строить… вот в этом самом месте. Гляньте на карту. Рядом с поместьем моего батюшки.
- Дак… извиняйте, не могу по карте-то… темен.
- Ну, хорошо… сухой лог за Медведками помните?
- Как же, помню… там, дале, еще Рындиных землица. Бросовая землица, ничего не родит.
- Точно. Потому недорого будет купить ее. И еще подальше, Платоновы, Барышниковы да Куприяновы. У них вообще, после вольной крестьяне разбежались кто куда, доходы здесь в Москве проели давно – рады будут продать землю.
- Купить-то можно… токма на кой?
- Я же говорю, железная дорога пройдет там. Мне доподлинно известно через моих знакомых. Сведения секретные пока, торопиться надо, пока тот же Рындин не узнал.
- Не понимаю.
- Чего же непонятного? Земля, как сказали вы, бросовая. Потому дешевая. А как начнут строить, так станет втридорога. А начнут очень скоро.
- Рискованно…
- Конечно, риск имеется, но…
- Не нашего ума этакое понять… мы больше по зерну… надежно это.
Глеб загасил папиросу, встал и отошел к окну, руку в фортку высунул под дождь, а потом мокрой рукой по лицу… и будто решил что для себя.
- Ладно. За Аграфеной Силантьевной, много ли приданного будет?
Пришло время Силантию взволноваться
- Да, неужно? Руки штоль просите? Аль ослышался? Как можно?..
- Мила она мне. Так если за ней будет тысяч триста, то я, пожалуй, и женюсь.
- А как же барин, Павел Александрович? Он же не даст родительского согласия. И как же это тогда?..
- Я же сказал, люба она мне. И она ко мне… не равнодушна. Так что можно хотя бы и завтра обручиться, а там, не мешкая, под Рождество и под венец. Да только деньги нужны будут на неделе, иначе верное дело упустим.
- Да кода ж, у вас с Грушенькой сладилось-то?
- Так как, насчет обручения завтра? Точнее, сегодня уже. В часу третьем пополудни?
- Больно скоры вы, Глеб Павлыч. Подумать надобно.
- Ну, вот до утра и думайте. Покойной вам ночи. Только дней через… через неделю, деньги живьем. Если выгорит, то по миллиону достанется. Смекаете?
- Хлопотно.
- А где же без хлопот, да забот копейки на ветках растут? Да ваша забота только деньги собрать, а за остальное не беспокойтесь, не в карты же предлагаю… здесь беспроигрышное дело.
- Так то оно так, но… так я пошел? Покойной ночи – не выдержал, вдруг добавил уже стоя в дверях – токма какой уж тут покой – вона чего удумали, Глеб Павлович. Выходит без благословения батюшки…
- Да время такое настает, Силантий Петрович. Не до благословений – дело делать надо. Да и нечего Павла Александровича беспокоить. И так плохой совсем стал, водянка замучила, боюсь, до весны не дотянет.
- На то Божья воля.
Забыл, выходя из комнаты, Силантий, свою плошку со свечой. В темноте, как пьяный на ощупь дорогу искал, да только все же мимо своей опочивальни прошел, тяжело ступая. Спустился вниз, на двери засовы крепкие отворил да и встал на крыльце, подставив голову под дождь. Остудиться надобно. «Вона каки дела-то пошли…».
А у Глеба в комнате другой разговор.
- Не ожидал. Право же не ожидал.
- Тебе чего? Не звал.
- Меня, положим, звать и не надо. Я уж как-нибудь сам, когда мне охота есть… накурено у тебя… и напрасно самовар не поставил. Сейчас бы в самый раз…
- Хорошо. Что ты хочешь от меня?
[justify]- Да ничего. Любопытно мне стало, со стороны на тебя глядя. Что же получается? На