Село тонуло в глубоком тумане ненастья. За окном опустились сентябрьские сумерки. Оцепенели поля. Леса заморосили дождём. Соседка, заглянувшая на огонек, уныло поглядывает в окно, на призрачный, словно дым, сад. Вяло, без охоты, пережёвывает ужин. Разговор медленно тонет в шелесте скуки. Неожиданно в дверь кто-то робко постучал.
Дед Андрей! Озорной блеск глаз выдает, что Ильич пришел не с пустыми руками.
— Будьте живы-здоровы! Холодища сегодня, руки окостенели! Я антоновки и медку принёс. Почему, девоньки, невесёлые? В телевизор пялитесь? И что на свете слыхать? Лязг костей и скрежет зубов?
Особая манера деда Андрея шутить всегда неуловимо меняла настроение.
— Все у вас на уме шутки да забавы, Андрей Ильич. Так. Осенняя хандра навалилась. Садитесь за стол, у нас — паста с пармезаном.
Дед деловито понюхал поданное блюдо.
— Макароны с сыром? А давайте яблочек запечём с медком. Шестью руками вмиг управимся!
Дом наполнился движением и весёлой суетой, в воздухе разлился аромат душистой антоновки.
— Вот это по-нашему! — веселится дед Андрей, — какая такая хандра осенняя? И осень, и зима — всё хорошо! Время отдохнуть и природе, и душе. Да и праздники веселее проходят, не то, что в страду. Гуляй в свое удовольствие в награду за летние труды и хлопоты.
Жил у нас на выселках один чудак, по прозвищу Чугунок. Не знаю, почему такое прозвище получил, потому сам был высок и прям как свеча. Так вот на престольный праздник «Вера, Надежда, Любовь» он всегда пёк антоновку с мёдом да всех в селе угощал. Год ждал я этого праздника: мать редко деревенскими десертами баловала. Утром вскакиваю, как птица, раскинув крылья, лечу к знакомому дому и посматриваю. Раз дымок из печной трубы пошёл, значит — затопил! Дровишки прогорят — это не более часа, потом уж поставит на угольки яблоки.
Наконец на крыльцо выходит нарядный Чугунок с корзиной. И всё замирало во мне от полноты счастья. Славно пахли те яблоки! Я жадно вдыхал их аромат, слизывая янтарные капли меда. Не родня был мне Чугунок и даже не в свойстве, но любил я этого чужого человека. Не за яблоки, конечно. Была в нём доброта, что будит в других всё живое. Я и внучек нарёк Верою, Надеждою и Любовью, вот как полюбился мне праздник. С той поры всегда отмечаю этот день особенно: запекаю антоновку, да угощаю тех, кто меня, старика, терпит…
А знаете, как село праздновало этот день? Всё избы выбелены, выметены, нарядные бабы и мужики идут под благовест колоколов на утреннюю службу. Небо — особенное: легкое, просторное. И чувствуешь себя сильным воедино со всем живым… Сейчас всё по-иному. Где те слова: дубравы, сумерничать, ладушка? Где песни, от которых жить хочется? Не зажигаем огня, не ведем бесед для души, не слушаем, как ветер шумит листвою. Теперь уши у людей совсем другие: хрящи с ветошью! А для кого тогда вся эта красота? Для чего она? Кувыркаемся как птицы, придушенные силками. То ли живые, то ли мертвые, не разобрать: мятежные сердца! Сколько домов заброшенных стоят! А ведь были полны жизни…
А знаешь, Машенька, — дед Андрей смахнул слезу с глаз, — я ведь в доме твоём два дня жил! Как раз на праздник «Вера. Надежда и Любовь»…
Я чуть не поперхнулась.
— Вот так диво! А что случилось-то?
— Война случилась! Немцы зашли в село…
Мать с отцом на крестины уехали в Рязань, а нас, детей, с бабкой Катериной оставили. Фашистов было много. Они вошли в дом, словно хозяева, не спрашивая, не стуча. А изба у нас крошечная была, на два комара. Казалось, дышать в ней было трудно даже при полном спокойствии. И тогда бабка Катя, совсем испуганная, пришла к вам.
— Так и в нашем доме немцы жили…
— У вас дом — с размахом, да и поселились два офицера.
— Андрей Ильич, расскажите!
— Родимушка, немного я помню! Мне тогда восемь лет было…
Когда немцы ввалились в дом, первым делом стащили с прадеда твоего, Василия, валенки! Не солдат он был, не воин, а простой крестьянин, чьи руки знали тяжесть плуга да ласку хлеба. Выматерился крепко Василий, но отдал…. А валенки-то какие были! Гордость! Белые, высокие, с кожей на пятках, начищенной до блеска! Такого не всякий мог себе позволить в то непростое время. Словно вор, достал Василий из-за печи другие валенки: попроще, погрубее. И их сняли…
Нам, детям, велели на полати забраться. А печь жарко натоплена была. Верчусь, как глист в заднице, поглядываю вниз.
— Какие они были? Немцы? — с любопытством спрашиваю я.
— Они были ЧУЖИЕ! Язык — резкий, гавкающий, как у собаки, что лает без умолку, без всякой причины. И пахло от них… — дед Андрей помолчал, подбирая слова, — пахло так странно. Гуталином, да. Густым, чёрным гуталином и потом.
— Что было потом?
— Потом они разложили на столе шинели, и при свете керосиновой лампы принялись за своё тихое дело: давить вшей! Тихое, но от этого не менее отвратительное дело. В этом было что-то звериное, что-то, что заставляло меня, ребёнка, съёживаться и отворачиваться.
Закончив, они сели ужинать. Хозяйскую еду, нашу, простую, деревенскую, не трогали. Только кипятка попросили. Достали консервы. Я тогда не знал, что это такое. Никогда прежде таких вещей не видел. Блестящие баночки, с яркими, диковинными картинками. Жрали жадно. А когда банки пустели, они кидали их в нас, как мячи в футбольные ворота. В нас, в детей! Банки, которые пять минут назад казались такими волшебными, летели, сверкая в полумраке. И каждый такой удар, каждый бросок был направлен в лицо! Собачье племя! — бормотал дед Андрей.
Когда сумерки навалились на село, окна в избе затянули одеялами. Я, ребёнок, тогда ещё не понимал, зачем эта спешка, зачем эта странная, плотная завеса? Понял гораздо позже, когда тишина ночи вдруг взорвалась…
Грохот этот нельзя было сравнить ни с чем. Это был рык пробудившейся земли. Танки! Наша армия наступала на село! Мы бросились в подвал. Взрослые, охваченные паникой, плакали. А нам, детям… нам было странно весело. Да, именно весело. Бабка Катя сунула по куску хлеба, грубого, пресного, такого, что казался тяжелее камня, но такого нужного. И вот мы с сестрёнкой Дашкой, как два голодных птенца, принялись его грызть.
Наш звонкий галдеж был совершенно не к месту. Но старшие не одёргивали, не ругали. Может, им было не до нас, может, они видели в нашем детском безумии какое-то утешение?
Но потом стены подвала затряслись. И только тогда, в этот миг, страх пронзил меня. Я увидел, как Дашка, пытается вырвать у меня из рук хлеб, как наши пальцы, перепачканные землёй, раздирают краюшку, а она кричит что-то неразборчивое. Я не отдал ей ни кусочка! Вцепился в краюшку, как будто этот кусок — моя единственная защита. Иногда, когда стихал грохот снаружи, и бабка Катя, обессилев, затихала, я прислушивался к звукам наверху. Мир наверху горел. Но бог миловал нас.
Знаете, чем пахла та война, моя война? Она пахла сырым подвалом и прелой картошкой. Вот так-то, девоньки. А вы говорите, осенняя хандра…
По окнам ударил дождь, как ослепшие птицы забились тени о голые ставни.
— Вот и вы, Андрей Ильич, начали за здравие, а кончили за упокой. А ведь, сегодня ваш любимый праздник — «Вера. Надежда. Любовь»!
— Ой, кажись, яблоки поспели! — Встрепенулся Андрей Ильич. —
Снимай! Снимай скорее! Погорят!
Разом все вскочили, засуетились. Дед Андрей покрикивает:
— Да не тычь кочергой по углям, себя замараешь и яблоки попортишь. Ай, хороши яблоки, как летнее солнышко!
В дверь нетерпеливо постучали. Кого ещё принесло в такую непогоду? На пороге как три богатыря застыли женщины с кульками и огромным арбузом под мышкой.
— А мы приехали — никого дома, слышим, наш Ильич галдит на всё село. Вы уж извините за беспокойство!
Дед Андрей от неожиданности выронил кочергу.
— Девочки мои приехали! Любушка, Вера, Наденька! А я уж думал, старуха с косой стучит, за мной пришла.
— Косу, дед, оставили за порогом — бороду себе подстрижёшь, не забудь забрать! А старуху прогнали, — смеётся Люба. — А почему на столе — одни яблоки и макароны, гулять, так гулять!
Мигом накрыли стол. В глазах зарябило от аппетитного изобилия. Дед Андрей, весь охмелевший от радости, заметно помолодел, появилась уверенная, гордая осанка, глаза заискрились.
— Ну, девоньки, жарьте песню, да позабористее!
Надя взяла гитару:
Мы все спешим за чудесами
Но нет чудесней ничего…
Песню подхватили дружно. Она загремела на всё село, до самых полей понеслись веселые голоса:
Мир полон радости и счастья,
Но край родной милей всего.
И так прекрасно возвращаться
под крышу дома своего!
Долго еще из приоткрытого окна доносились взрывы неумолкающего смеха. Боясь спугнуть человеческое счастье, осторожно ступала ночь…
