Это сочинение я хочу посвятить мирным гражданам Советского Союза, уничтоженным фашистами в селе Чернолесском Новоселицкого района Ставропольского края в августе 1942 года. Их имена пока неизвестны. Но я очень верю, знаю, что скоро, совсем скоро мы сможем назвать имена тех, кто был расстрелян в том жарком августе на рассвете за околицей села Чернолесского. И станет меньше на одно безымянное захоронение в знойной ставропольской степи, в котором были скрыты боль, ужас и смерть ни в чем неповинных стариков, женщин, мужчин, детей…
В этом рассказе – всего лишь один день. Один день моей жизни и целая жизнь тех людей, кого мы подняли в той экспедиции. В этот день я впервые стал участником полевой поисковой экспедиции в составе студенческого поискового отряда «Долг», входящего в региональное отделение Общероссийского общественного движения по увековечению памяти защитников Отечества «Поисковое движение России» в Ставропольском крае, которое возглавляет Касмынин Григорий Афанасьевич. Вместе с нами работали на раскопе, и поисковики отряда «Георгиевская крепость», командир Стецюк Виктор Викторович.
«Ах, война, что ж ты сделала, подлая…» - эти слова Булата Шалвовича Окуджавы, которые я часто слышал от бабушки и деда, только сейчас обрели для меня тот глубокий истинный смысл, который в них звучит колокольным набатом, пытаясь разбудить душу каждого, кто их слышит. Именно в тот день, 23 октября 2024 года, когда я впервые в жизни столкнулся с войной лицом к лицу, эти слова стали для меня до конца понятны.
До этого дня мне казалось, что все, что было на той, Великой, войне уже очень далеко и прикоснуться к подвигу и горю людей нельзя, как нельзя вернуться в прошлое. Но иногда прошлое само приходит в нашу жизнь. Как такое возможно? Оказалось, что и через 82 года после того страшного рассвета в степи, в наше время, теплым осенним днем можно почувствовать холод душного летнего рассвета, сжимающий ледяной рукой сердце, услышать клацанье передергиваемых затворов автомата и тонкий, почти комариный, звон летящей пули, ощутить горечь травы, в которую падали расстреливаемые фашистами и их приспешниками люди. Просто мирные советские люди: женщины, старики, малыши…
Для меня этот день стал переломным, я стал другим. Я многое прочувствовал, понял там, на раскопе, когда просеивал сквозь сито сухую, жесткую чернолесскую землю, больше похожую на камень, глину, которая навсегда пыталась укрыть в своей глубине останки тех, кто был убит тем ласковым августовским утром. Убит просто так. Просто потому, что не такой. Просто потому, что был другим – советским.
Странным и особым был тот день. Как будто мы с ребятами из нашего отряда все вмиг повзрослели, когда впервые в раскопе мелькнули останки тех, кто был уничтожен без суда, без вины. Уничтожен зверски, невзирая ни на что. Мы повзрослели на целую жизнь тех, кто там лежал 82 года, просто в степи, под горой накопившегося за долгие годы железа. Лежал и ждал, когда их найдут, когда их судьбы станут еще одним обвинением нацизму на суде истории, у которого нет срока давности. Нет. И быть не может.
Когда мы готовились к экспедиции, я не до конца понимал всю трагедию случившегося столько лет назад. Да, в нашей семье помнят войну, помнят наших героев, чтят память всех павших в Великой Отечественной войне. Но я никогда не задумывался о судьбах мирных людей, просто так, ни за что, убитых фашистами. Может в силу возраста – мне всего 16 лет, может потому, что слишком мало знал об этой стороне войны, я не думал о трагедии тех, кто вот так был уничтожен.
Когда мы ехали к месту работы, мы знали, что будем поднимать мирных граждан Советского Союза, бежавших в первые дни войны с западных территорий на еще мирную тогда землю Ставрополья. В 1941 году, когда черная беда войны пришла в наш дом, казалось, что все будет недолго, что скоро Победа… Так рассказывала моя прабабушка. Так думали и те несколько семей, которым удалось вырваться из Тирасполя, им казалось, что маленькое село глубоко в ставропольских степях, приютившее их, никогда не услышит немецкой речи и грохота выстрелов и разрывов. Им казалось, что они спасены. Что опасность миновала. И будет жизнь, просто жизнь: труд, радость, дети.
По свидетельствам очевидцев тех событий в августе 1942 года, жителей села Чернолесского Новоселицкого района Орджоникидзевского (ныне - Ставропольского) края, в село прибыло около 40 человек. Это были беженцы из Молдовы, Украины. Женщины, несколько мужчин, старики, дети. Они бежали, надеясь найти приют на востоке стране, подальше от ужаса оккупации. Село Чернолесское приняло людей, обогрело, разместило на жительство, помогло обустроиться как-то на новом месте. Взрослые начали работать наравне с местными жителями в колхозе.
Фронт приближался быстро. В августе 1942 года земли Ставрополья оказались оккупированы фашистскими захватчиками. Новые хозяева наводили свои порядки на нашей земле. Пришел враг и в Чернолесское. Многие коммунисты, комсомольцы, активисты, оставшиеся в селе, были арестованы и вывезены в неизвестном направлении. Об их судьбах почти ничего неизвестно.
В первые дни пребывания немцев в селе были заперты в сарае и беженцы, не успевшие уйти дальше. По свидетельству местных жителей, их было 36-38 человек, среди них были и дети, совсем маленькие дети. В один из дней, на рассвете, еще почти ночью, их всех вывели за околицу села. Согнали в одну кучу. Что-то из одежды полицаи срывали с женщин, стариков и бросали в сторону. Потом несчастных, испуганных людей выстроили вдоль дороги. Потом по нескольку человек подводили к краю небольшого оврага, ложбины рядом с дорогой. Наблюдавшим из-за кустов, находившихся в метрах 30 от места казни, местным жителям было видно, что немцы чем-то смазывали губы детям, после чего те падали на землю. Родители их поднимали на руки, полицаи их отбирали и сбрасывали в яму в овражке. Взрослых расстреливали. Убили всех. До одного. Не пожалели никого. Как рассказывали свидетели, земля еще несколько дней «дышала». Вся эта информация по крупицам собиралась ставропольскими поисковиками около двух лет.
Я знал это, когда ехал в экспедицию. Но когда сам поднял останки крошечных пальчиков ребенка, - мороз по коже пробежал и показалось, что сейчас из-за кустов раздадутся выстрелы. Мне казалось, что я чувствую страх этого ребенка, и его желание жить, быть с мамой, радоваться солнышку. Мне стало страшно не от того, что мы делали, а страшно то, что пережили эти неповинные люди, убитые ни за что.
Потом были еще находки: останки детей взрослых, предметы одежды, игрушки, обувь. Детский белый сапожок, а рядом – крошечная куколка, сохранившая свое красное платьице.… Даже зубной протез, удивительно сохранившийся в земле. Самой страшной находкой стали останки крошечного ребенка. Их подняли взрослые поисковики вместе с останками мамы. Они держали в руках эти крошечные кости, а я плакал. Плакал потому, что этот малыш так и не успел порадоваться солнышку, небу, цветам. Не успел сказать «мама». Не успел выбрать себе работу по душе. Не успел просто жить. Не успел…Его убили. Убила какая-то сволочь, пришедшая на нашу землю за наживой и за тем, чтобы убивать, убивать всех советских. Плакали и другие мои отрядовцы. Слезы были и на глазах старших поисковиков, которые вернули из небытия не один десяток людей.
Потом мы работали уже молча. Каждый думал о своем. А мне казалось, что где-то кто-то поет очень грустную колыбельную. Это ветер оплакивал вместе с нами несбывшуюся жизнь этого малыша. Кто это был? Мальчик? Девочка? По заключению криминалистической и генетической экспертизы Следственного управления Следственного комитета Российской Федерации по Ставропольскому краю этому маленькому человеку было всего-то от роду около двух месяцев. Он пережил такой ужас. Мы не сможем узнать его имя. Вряд ли он был где-то официально зарегистрирован.
Я и сейчас думаю о том, какую жизнь могли бы прожить все эти люди, которых мы подняли за околицей села Чернолесского: кем они были, что любили, как жили когда-то, о чем мечтали. И мне так хочется, чтобы их мечты сбылись. И я понимаю, что своей гибелью они, может быть, как-то дали нам возможность домечтать их мечты, проживая нашу жизнь.
После этой полевой поисковой экспедиции я стал другим. Я теперь понимаю, что такое жизнь и что жизнь каждого – это драгоценный дар, который надо беречь. Как надо особо беречь и память о тех, погиб в годы Великой Отечественной войны, погиб в бою, в застенках немецких лагерей. Наравне с ними для меня теперь стоят и те, кто погиб вот так, просто потому, что советский, потому что еврей, потому что цыган, потому что русский, потому что не такой… Каждая такая находка – это обвинительное свидетельство в суде истории над нацизмом и неофашизмом, это свидетельство зверств и издевательств, свидетельство геноцида мирного населения на оккупированной территории в результате карательных операций, на принудительных работах в изгнании, в местах массового силового заключения и содержания граждан СССР.
Для меня эта история – очень личная. Очень значимая. Она меня заставила повзрослеть, понять многое и переоценить. Мы с отрядом сейчас много рассказываем ровесникам, что пережили на том раскопе и видим, как меняются глаза ребят, как меняются их лица.
Здесь всего один день нашей жизни и целая эпоха из жизни нашей страны. Мой прадед, Казанкин Борис Угурович, тоже остался на той войне, пропал без вести. И я понимаю, что обязан теперь работать по сохранению и увековечению памяти этих людей. Я – командир поискового отряда, я – человек, я – должен!
Ах, война, что ж ты сделала, подлая?..
