С утра я вроде здесь и не здесь. Одним глазом наблюдаю, как земляне кушают в невесомости. Те, которые одной ногой открывая именную калитку в Историю, оказались в завтра. Нам, следующим дружным строем во вчера, остаётся чужие исторические калитки в совместно нажитом прошлом считать, заодно дивясь, а почему гении прошлого без регалий…
Но мы только одной ногой во вчера, всё остальное всё ещё здесь, где вилять и закрывать глаза уже не получается, и реальность бьёт кулаком в лицо. И отсюда острая необходимость в выплёскивании внутреннего гнева, негатива на кого-то другого. Вот-вот наступит экзистенциальный момент выбора – принять удобно упакованную картину без излишних деталей и шероховатостей или выбрать дикую, неприятную правду. В молчании больше нет спасения. Большинство не обладает навыками стоицизма, ведь обет молчания сродни сухой голодовке. Тут благодарна судьбе, родителям, провидению, что я была единственным ребёнком в семье. Делают круглые глаза, недоумевая, как это я выживаю в одиночестве. Это моё естественное состояние, автономность – моя стихия, судьба. Если даже одна рука порой не ведает, чем занята вторая, дружу с головой, соответственно, с собой. Раз мне так комфортно одной, почему бы замуроваться в условном своём мамаде без всякой связи с внешним миром? Ну, к полной изоляции пока не готова. Мне нравится быть везде одновременно – даже вот в Космосе. Потому держусь двумя руками за сегодня, не отказалась бы от завтра с такими же космическими миссиями, но во вчера я в здравом уме и твёрдой памяти не хочу.
Вот эта комната, которая меня помнит ещё пятиклассницей, отличницей, склонной к любой авантюре, тому свидетель – я и тогда рвалась в это вечное завтра, как никто другой. Все мои грёзы, равно, как и слёзы, мечты вовсе не о светлом будущем с признаками коммунизма, были заточены в этой маленькой комнате. Она помнит меня ребёнком, может быть, чуточку избалованным, скованным запретами и комплексами, но умным и своенравным. Это была моя территория, куда никто другой не врывался, и никто в мире знать не знал, чем я занята, какими экзистенциальными проблемами забита моя голова. До поры до времени на все эти вечные вопросы искали ответы вместе с подругой. Вот где собака зарыта – тогдашние педагоги голову ломали, нас чуть ли не пытали, да ответа так не получили – о чём же мы так рьяно шушукаемся всё время. Но в этой моей опочивальне она была вроде только пару раз, может, даже только один раз, когда мы устроили день рождения один на двоих. Помнится, я здесь гадала на колечке в стакане с водой, глупо надеясь, что внутри этого кольца высветится мое прекрасное светлое будущее.
Комната с годами менялась. Когда родители сделали ремонт, облагородили стены и потолки, мне казалось, другой такой комнаты ни у кого нет. Тогда же не принято было выставлять свои апартаменты, свою как бы личную жизнь на всеобщее обозрение – не было ресурса, куда это можно было выложить. Потому сравнивать было не с чем, потому и завидовать некому. Да и принято было жить, как все. Это значит – предел мечтаний стенка, цветной телевизор и автомобиль «Москвич». «Москвич» у нас появился намного раньше телевизора, стенки, да и ездить на нём особо было некуда – дороги не позволяли. Ремонт, стало быть, сделали до телевизора и стенки. Телефон вроде сразу появился, как переехали в свой новый дом. До ремонта мой дядя Семён сделал уголок с книжной полкой, столиком для игр, где можно было на крючок вешать ещё и одежду. Комната маленькая, рассчитанная только на меня, потому шкаф покупать в одну харю было незачем. Когда после восьмого класса покинула родные пенаты, впервые почувствовала тоску по дому, по своей комнате, по своей постели. Только мама умела создавать особый уют в моей спальне. Перед моим приездом комната убиралась, заодно и генеральную уборку всего дома делала, застилала постель. Бельё было обязательно белое, потом новое и самое красивое. Помнится, над девичьей тогдашней кроватью висел самодельный католический вроде крест.
В этой своей келье мучилась с вечной влюблённостью. Уж сколько книг было прочитано, лёжа обязательно в постели, не счесть. Вроде бы в ту пору у меня не было своего письменного стола. Где я уроки делала, не помню. Хотя, стоп, стол был – белый, кухонный, складной. Как удалось родителям выбить первый кухонный гарнитур, не знаю. То ли там чего-то не хватало, как обычно, в советской мебели, то ли никого рукастого не нашлось, он был какой-то не такой. Кстати, шкафы до сих пор при деле – в гараже среди остатков стенки и многого другого, ибо муж немного Плюшкин. Свой письменный стол был у папы в их спальне. Сидя за ним он читал, писал. Стол тоже муж оставил. Всё советское – навсегда. Это я со своим минимализмом могу периодически избавляться от старых и не очень вещей. Просто о гараже я только вот сейчас вспомнила. Была б моя воля, снесла бы гараж вместе со всем барахлом, всё равно пустует.
Голубая книжная полка с классиками русской литературы! Покупная этажерка. То ли оптом по случаю купили эту серию, классики мне в учебниках хватило, выставлена была на полке просто для красоты. У нас была довольно большая библиотека. Мама намного позже сокрушалась, что с ней станет, когда их не станет. Вот тут у меня просыпается подобие совести. Этот грех мне ничем не смыть. Избавилась от неё, мол, старые книги много пыли собирают. Те книги были не для красоты, не для того, чтобы кому-то доказать, мол, смотрите, какие мы образованные. Их реально читали. В раннем детстве мама мне вслух читала. Сама с удовольствием читала, ибо все читали – чем ещё заниматься долгими зимними вечерами, когда телевизор вещал по одному, затем по двум каналам только до вечера. Хотя я всегда находила себе занятие. Ещё и думать умела, да ничего так и не придумала.
За окном посаженные родителями берёзки заметно оживают, чуя оттепель. И что я вгоняю себя раньше времени во вчера, когда сегодня ночью, ну, под утро по нашему времени предстоит мне бдеть, ибо пропускать такое недопустимо. Без меня они к Луне улетели, их возвращение наблюдать воочию я просто обязана, ибо там не всё так однозначно. «Экипаж Артемиды 2, которые возвращаются с облёта Луны, делает то, чего никогда не делали с людьми на борту. Орион летит со скоростью 40 000 км/ч. На такой скорости атмосфера – это не воздух, это стена. Просто нырнуть вниз нельзя, экипаж размажет перегрузками, а корабль сгорит. Но люди кое-что придумали. Орион войдёт в атмосферу, раскалится до 2800 градусов и оттолкнётся от воздуха обратно в космос. Как камушек от воды. Там наверху у него пара минут чтобы остыть. Потом заходит снова и садится. Фокус в том, что такой прыжок роняет перегрузку с 10g до 4g. Аполлоны возвращались иначе. Они не прыгали, просто скользили по верхним слоям атмосферы, как лыжник с горки, постепенно теряя скорость. Один заход и всё. Работало, но перегрузки были серьёзные. Союз с МКС вообще заходит по-простому. Скорость у него полтора раза меньше, чем у Ориона, атмосфера справляется за один проход. Никаких фокусов не нужно. А вот «Орион» прилетает с Луны. Скорость другая, задача другая. Вот и придумали этот прыжок. Но если расчёт ошибётся хоть чуть-чуть, отскок выкинет корабль обратно на орбиту, в космос. Двигателей для торможения уже нет. Будут просто ждать пока Земля притянет. С конечным запасом кислорода. А если отскок будет ещё выше, то и вовсе улетят в космос».
Мне некому сказать, будем держать кулачки, чтоб всё произошло идеально. Все, с кем я на одной волне, не в курсе или не до этого. Видимо, одной мне делать нечего, как на Космос поглядывать между делом. Если всё пройдёт гладко, реально начнётся новая эра. Тут все слишком увлеклись не тем, что надо. До Марса, можем, не дожить, но до Луны авось дотянем. Вроде бы по жанру должны думать, если даже не о столь светлом и прекрасном, но удивительном точно, будущем хотя бы для своих внуков, и не ставить палки в колёса, не тормозить процесс, не мешать, в конце концов. Раз мы сами не полетим в Космос, то и другим нельзя что ли? Они приземлятся (приводнятся) как раз к 12 апреля, когда мы разом заговорим о Космосе. Иногда кажется, что те, кто изображает бурную деятельность, что нет времени поглядывать на небо, в самом деле в каком-то коллективном летаргическом сне. Может, так и надо – проспать полжизни, чтоб уберечь себя от лишних переживаний. Половина спит, половина оладьи усиленно печёт, чтобы обложиться в случае чего. Мои оладьи собака отказывается есть, духам подавно будет не по душе.
Дожить до второго пришествия вряд ли кто хочет, вот до второго по счёту прилунения землян, надо. Кое-кто говорит, и до Марса рукой подать. Марсом манили всю нашу жизнь, что эта красная планета стала ассоциироваться с коммунизмом. Маск обещает Марс, нам Мах не даст насладиться видами далёкой планеты. Только что родилась идея, точка, от которой можно плясать, нет, не на похоронах, а строя некую конструкцию. Тот, кто, рожая интересовался, что стало с Саддамом Хусейном, умирая шепнёт напоследок: «Как там на Марсе?». Кстати, первенца рожая ни о ком таком не интересовалась. В 1989 году, видать, всё было ровно. Мы знать не знали, что страна на ладан дышит, как говорится, не интересовались политикой. Так сына баюкала тоже в нынешнем моём «кабинете», причём, это делали круглосуточно по очереди. Вся семья была задействована, ибо у ребёнка появился диатез. Да уж, эта комната помнит всех моих мужей, в том числе, гражданских. Любовникам вход был воспрещён. Однажды выгнала одного из них, затем, проснувшись среди ночи, обнаружив рядом с собой чью-то волосатую спину, спросонья подумала, что он обратно приехал. Нежно обняла – оказалось, что это тогдашний мой пёс. Муж всё же возвратился – вроде бы на другой день. После всех расставаний навсегда обычно они звонили, заведомо зная, какая я отходчивая. Меня уломать, раз плюнуть. Я же стойкий оловянный солдатик под прикрытием, то есть, как бы понарошку.
В этой комнате любила и была любима, выхаживала ребёнка, писала стихи, а за окном – неизменный милый вид с той самой берёзкой, с чего начинается родина. Сегодня облагородила старый диван, что за моей спиной. Он тоже много чего знает. Я точно не помню, куда клали покойников, очень даже может быть, что на этот диван. Если убрать подушки, оголяется фанерная поверхность. На нём точно умер мой отец. И меня не смущает этот старый диван. Не чета парадному, что в гостиной, но выбросить его только из-за предрассудков, я не готова. Стойкий оловянный солдатик не боится ни темноты, ни тишины, тем более, покойников. Если бы меня черти (духи, бесы, субстанции) в чуме за ноги таскали, как Майку Майорову (для которой я соорудила именную калитку в Историю, а она, неблагодарная, исчезла), я бы, может, боялась этой самой темноты, полного мрака в безлуние, тем более, внутри ограды дочь повесилась. Но не было и нет привидений, на
Вот-вот наступит экзистенциальный момент выбора – принять удобно упакованную картину без излишних деталей и шероховатостей или выбрать дикую, неприятную правду. В молчании больше нет спасения. Большинство не обладает навыками стоицизма, ведь обет молчания сродни сухой голодовке. Тут благодарна судьбе, родителям, провидению, что я была единственным ребёнком в семье.
