– Да, меняет, – я не лгу. Я просто не раскрываю всей правды. Смерть не просто меняет лицо, смерть его отнимает. Настоящее лицо. – Если позволите, то это совершенно нормально. Мышцы расслабляются, прекращается кровообращение, теряется влага… так заостряются черты лица, разглаживаются морщины. Но, думаю, вам неинтересно.
– Я её даже не узнала. Не узнала нашу Эву, представляете? А она всю свою юность с нами. Как мать.
На самом деле, случай тут был и правда тяжёлый. Смерть подкрадывалась давно, да ещё давно тянула силы из этой женщины. Тот, кто уходит после долгой болезни, всегда сложнее в обработке. Смерть стирает личность дольше, страшнее и больнее. Человек умирает в боли и в досаде. Он успевает приготовиться, но не успевает смириться.
И это отсутствие смирения легко прочесть на изломе тающих черт.
– Это нормально, не беспокойтесь. В горе всегда кажется, что всё не по-настоящему. Я сама знаю случаи, когда люди отказываются признавать мёртвого, их разум не принимает утраты. Это всегда горечь, невосполнимая боль. Но со временем боль стихает, поверьте моему опыту.
Надо было идти через служебный вход. Нет же, в обычного человека решила поиграть!
– Знаете, никак не могу понять одного, – Агнешка не плакала, она держалась, может быть от того, что не могла принять, а может быть от того, что боялась горевать на людях, – почему она? Смерть несправедлива! Судьба несправедлива!
Про судьбу не знаю, я с нею не сталкиваюсь и не работаю. Да и как на неё пожаловаться, если, в общем-то, у меня всё хорошо? А вот смерть несправедливой нельзя назвать.
Иногда я вижу её. Я знаю где смотреть и как. И я знаю, что она старается всегда давать шанс, если может, если та самая судьба ещё не определена до конца. Она даёт человеку выбор, например, сесть за руль или нет? Пойти тем проулком или обойти по освещённому проспекту? И так далее, до бесконечности. Она не имеет несправедливого значения, напротив, она на редкость непредвзята.
В одном из полумраков, где так легко скрыть её облик, она сказала мне, что ненавидит дурных поэтов, особенно тех, кто не признаёт своей дурноты и рвётся размышлять в стихах о великом. И что же? Стали все морги и кладбища полны этими поэтами? Нет. А судя по тому, что я видела в книжном, смерть не просто не предвзята, она имеет стальную душу и не выбирает себе ни врагов, ни любимчиков.
Хотя бы от того, что всех победит и переживёт.
– Знаете, я плохой утешитель. Я знаю, что некоторые люди верят в то, что сбывается то, что должно сбыться.
– Ага, неисповедимы пути Господни! – Агнешка махнула рукой, – знаю! Только что ж они настолько-то неисповедимы? Эва хорошо рисует. Рисовала.
Она не уточнила, что рисовала Эва и правда хорошо, только почему это должно повлиять на что-то? Не уточнила и того, что Эва не рисовала уже ничего больше полугода, с тех пор как отказали руки и перед глазами запрыгали странные красные пятна.
– Вы извините, – сказала Агнешка, не дожидаясь моей реакции, – я просто не знаю куда себя деть. Мне кажется, что я скорблю неправильно. Петар вот правильно, а я нет. Я как будто бы ничего уже не чувствую. Как выжгло. Знаете?
Знаю. Так бывает и бывает часто. Огонь бывает спасительный, а бывает карающий. После первого остаётся пустота, в которой может взойти что-то новое, после второго – пустыня, в которой даже песок воспоминаний ядовит.
Я вижу это часто. Горе по-разному ранит людей. Слабые они, люди. Наверное, иногда я даже рада тому, что больше с ними, а отдала своё существование для них. Я несу им последнее облегчение, последний марафет навожу, чтобы не являть совсем уж чудовищные чужие лица их родным.
Я защищаю их и слабость людская даёт мне самой силы встречать новый день, полный тех теней и полумраков, что видны только мне и подобным мне. Полуживым, полунужным, явленным в мир из благотворительной мысли милосердия кого-то, кто заведомо сильнее людского духа.
– Нет правильной или неправильной скорби. Вы здесь, вы помните того, кто вам дорог. И вы не забудете. Это единственное, что верно, а остальное – развилистые реакции, если хотите.
Она слушала с огромным вниманием, как будто бы я открывала ей истину, но это, конечно, не так. Откровенно говоря, я хотела пошататься по двору в одиночестве, а потом вернуться к работе. Я торопилась сбежать, а она хотела быть понятой и, что важнее – прощёной. Или, если точнее – самопрощёной.
– Всё как плывёт, – пожаловалась Агнешка, – я думала, что не выдержу. Но я должна была. Ради неё же. Я думала, что она будет лежать такой, какой я её помню. Но она совсем чужая. Её лицо… я бы не узнала её по лицу.
Да вот же привязалась! Лицо-лицо… старалась я, ясно?! Сама б попробовала стереть всю досаду, посмертный ужас и типичную обиду, мол, вы остаётесь жить, а я? Почему так?
Вот сама бы попробовала всё это стереть, да вылепить из того, что останется, хоть что-то, похожее на лицо! Посмотрела бы я, как после этого захотелось бы тебе цепляться!
Но я уже не в бешенстве молодости. Я уже не стану говорить всего этого. Во-первых, зачем? Это ничего не изменит, только откроет те тайны мира, которые живым лучше не знать до поры собственной смерти. Во-вторых, а почему я должна тратить свои ресурсы на то, чтобы доказать что-то, чтобы оправдаться, что я сделала что могла перед кем-то, кого я забуду через полчаса и не вспомню? Себе-то я знаю, что сделала что могла.
– Это бывает почти с каждым, – ответила я вместо всего этого. – Не вините себя. Человек обычно не готов к тому, что увидит. Тем более, бывает так, что человек долго не видит умершего.
Я знаю куда ранить. Я знаю, как переключить Агнешку от мыслей о чужом лице на себя саму, на свою вину. Не самый добрый метод, но она меня и правда начинает утомлять своими фразами про чужое лицо, как будто б я сама не знаю!
Зато сработало безотказно. Агнешка потупилась. Вина – страшная сила. Человек может на словах оправдать себя как угодно, но в душе останется червячок сомнений, который может лишь слегка грызть изнутри или разрастись до химеры и выжечь душу уже тем самым, карающим огнём.
– Вы правы, – сказала Агнешка резко, но её резкость относилась не ко мне, а к себе самой. – Извините, вам, наверное, надо работать, а я вас отвлекаю.
– Ничего, – я улыбнулась вежливо и тихо, но так, чтобы она поняла, что виновата ещё и передо мной. Слегка, конечно, но виновата. Эта вина пройдёт. Она чужая и потому сойдёт легко, но сейчас пусть ей станет неловко и захочется уйти.
– Агнеш, – Петар появился вовремя, он был бледнее прежнего, видимо, прощание далось ему и правда тяжело, и скорбь, та самая, которую сразу видно и легко почувствовать, проступала на его лице, вылепляя, к слову, новые черты. Черты, которые сотрутся смертью и которые мне предстоит изобразить хоть как-то, хоть чем-то близко на то, что было.
Правда, ещё не сейчас и не скоро. По их меркам не скоро.
– Там водитель, – продолжил Петар, – спрашивает, где лучше парковаться.
– И? – Агнешка подобралась. Она была нужна и потому снова откладывались тяжёлые мысли, отступала скорбь, кипела вина, требуя выхода, действия, оправдания. – Ты что, не мог подсказать?
Он пожал плечами. Агнешка поспешила решать и разбираться с рутинным, привычным и понятным. Петар засеменил следом. Про меня они оба забыли. Ну и к счастью, к их счастью! Не надо им про меня вспоминать, рано ещё.
Да и когда придёт пора – едва ли я их сама вспомню. Вылеплю что-то похожее на прежних и на том дело с концом. Мало ль людей и душ на свете с разными, становящимися чужими лицами?
