Аладдин

— Денежки любишь?

Эта фраза врезалась в память. Её сказал бывший, который звонил уже после расставания. Он был, скажем, из более бедной семьи по сравнению с моей. Не сказать, что моя семья — семья олигархов, но по сравнению с его, все-таки разница была существенной.

В его голосе, мягком и слащавом — обвинение: «Плохо любить деньги». Но что значит любить деньги? Никогда не думала, что деньги — это нечто особенное и любимое. Они нужны, чтобы покупать себе вещи, еду, оплачивать коммуналку и так далее. Хотя в момент разговора я так, конечно же, не думала. В моей голове было: «Хотеть нормальное образование и работу — это плохо, что ли?»

Познакомились мы в больнице. У нас обоих были неизлечимые заболевания, которые требовали госпитализации время от времени. Данные заболевания хорошо сочетались с долгой и счастливой жизнью при должном лечении, поэтому шекспировского романа у нас не получилось, хотя мне очень хотелось, в силу возраста. Для меня это была игра, и после нашего разрыва огромный комплекс вины лег на мои плечи.

— Ты планируешь куда-то поступать?
— Да, — вопрос немного сбил меня с толку. А что, кто-то в этом мире не планирует получать высшее? И то, что у моего благоверного высшего не было, меня не смущало и не соединялось пазлом в картину мира. Может, мне просто не хотелось анализировать.
— Кем ты хочешь быть?
— Экономистом.
— Денежки любишь.

Сейчас мне кажется, что это был не укор, а скорее неудачная попытка пошутить. Разговор был напряженным. Я держала оборону, а он гнул на жалость. Он предлагал общаться просто так, как друзья, узнавать периодически, как у кого дела. 

Если так подумать, то официальных причин с ним не общаться не было. Я не нашла объективных обстоятельств своему отказу. 

В больнице у меня был с собой телефон. Тогда мобильники были ещё роскошью, и не все их имели. Я очень древний товарищ. У меня была недешевая модель, целых семь подсветок.

— А что будет, если ты его потеряешь?
— Не знаю, наверно, новый купят.

В ответ мне прилетел смешок. В нём была и зависть, и веселье. Кому-то в жизни все, а кому-то ничего. 

Потом телефон у меня украли. Мне было очень мерзко. Кто-то из своих это сделал. На многих можно было подумать. Да я и сама глупая, хранила его в тумбочке. Мама говорила не хранить его там, носить с собой. Я боялась его потерять, уронить. Пожалуй, сейчас это звучит странно, но носить с собой телефон было непривычно. Наверное, это я виновата, что его у меня украли. Вот только это не я украла. Как я тогда могу быть виноватой? Я вроде как жертва в этой ситуации. Почему все винили меня, как будто я сама у себя украла телефон и устроила весь этот переполох?

Потом мне купили новый. Модель была подешевле, и подсветки всего две. Папа принёс мне журнал и был крайне зол, что мне, виновнице всего, придется дарить новый. Он скрестил руки на груди, сидел рядом, а я листала страницы. 

— Вот в этом всё те же функции. 

Я взглянула на громоздкую чёрную трубку с круглыми выпуклыми клавишами. Мне так хотелось, чтобы это всё было сном, чтобы я проснулась, а мой тоненький и гладенький светлый телефончик лежал обратно в тумбочке. И никто его не крал. И нет ничего такого противного в воздухе. Никто на меня не злится. Я кивнула в знак согласия. Как я ненавидела потом эту грязно-серую трубку с по-дурацки выпуклыми кнопками. 

— Какие цветы ты любишь?
— Розы.
— А цвет?
— Розовые.
— Розовые розы?
— Ага.

Пропал телефон, зато появилась розочка. Она стояла долго, недели две, потом была засушена в книге, как в любимом сериале.

А у моего избранника появились деньги. Он сказал, что подзаработал за пару часов. Тогда я подумала, что, может, он грузчиком подработал, но сейчас понимаю: работы так быстро не найдешь, да и грузчик из него очень хилинький.

Мне очень нравился мой телефон. Он был цвета белого золота, тонкий и сделан под форму руки. Мне было больно его потерять, потому что эта вещь была дорогой, потому что она мне нравилась, потому что мои родители проявляли любовь подарками, потому что меня обвиняли в его пропаже, потому что я знала, кто его украл, но не хотела об этом думать. Просто гнала эти мысли. Подростковые гормоны все компенсировали, и мы были вместе.
Может быть, поэтому я много лет не вспоминала свои первые отношения, а может из мысли, что я плохо поступила с хорошим человеком. Хотя, по сути, он испортил бы мне жизнь, если бы я осталась с ним. Он сидел в болоте, а я не та, что могла его вытянуть.

— Тут кое-что произошло. Ко мне приходили. Мне предлагают работу, но она не денежная. Точнее, для моего города денежная, но для твоего нет.
— Что за работа?
— Кондуктор.

В моей голове все перевернулось. Он реально рассматривает эту работу? И это его планы на жизнь? На такой работе, конечно, можно поработать, если жизнь приперла, но это так, временно. Работа кондуктором не может быть планом или в планах.

За день до его выписки он пришёл ко мне в палату и полусидя улегся поперек кровати. Его швы болели, а я сидела рядом. 

— Ложись мне на живот, поперек. 
— А как твой шов? 
— Так он будет меньше болеть. 
Мы лежали так молча очень долго. Я уже приняла решение. Хотя что тут было принимать. 
— О чем ты думаешь? 
— Ни о чем. 
— А я вот боюсь. 
— Чего боишься? 
— Что у меня ничего не получится. 

Мне было мало лет, но я так ясно видела, что ничего у него не получится и у нас ничего не получится. В тот момент я испытывала полное принятие неизбежности, абсурдности и глупых надежд. Мне хотелось забрать все его печали, невзгоды, чтобы ему стало хоть чуточку легче. Вечер закончился, и он ушёл к себе, а на следующий день, когда прощался, был очень радостный.

— Знаешь, если я приеду к тебе весь в белом и в руках у меня будет телефон, и крикну тебе: “Выходи!”, то знай, у меня все получилось.

Он ушёл, был счастливый. Мне нравится помнить его таким.