Антикварная лавка располагалась в Старом городе, на первом этаже фахверкового дома с зеленым фронтоном, украшенным овальным черно-синим гербом и надписью на латинском языке. Надпись содержала краткие сведения о первых владельцах, супружеской паре, построившей дом в 1615 году.
Войдя в прохладное, тесно заставленное помещение я увидел высокого, худого старика с изрытым морщинами желтоватым лицом. Он ласково поприветствовал меня и, кивнув на «франконское эркерное окно», заметил:
— Что за погода: дождь, слякоть... С шести часов льет. И ветер не шуточный, — и вонзил в предмет, который я держал в руке, свои черные узкие глаза. Я почти физически ощутил силу этого острого, насквозь проникающего взора.
Я протянул ему перстень.
«Мафусаил» покачал головой. — Кто носит александрит, тот носит в его сиянии свою судьбу... За полвека я повстречал по меньшей мере троих, чье личное счастье или здоровье было утрачено вследствие дурного влияния императорского камня. Самый странный случай приключился с Радовским: некогда он приобрел кольцо с уральским самоцветом у моего деда и премного за то пострадал.
— Пострадал из-за камня?
Старик потер переносицу и пытливо поглядел на меня через очки. — История долгая. Ежели вы никуда не торопитесь, я вполне готов удовлетворить ваше, как я полагаю, вовсе не праздное любопытство.
И с увлечением он начал свой рассказ (как я и ожидал, старик оказался весьма словоохотлив).
— Человек этот был из потомственных дворян Радовских. С детства пристрастился к сочинению стихов. В юношеские годы состоялся его литературный дебют — в нижегородской газете «Волгарь» было напечатано стихотворение «Сон». Позже писал критические заметки в журнал «Весы». По политическим взглядам он был монархист, едва ли не черносотенец. Гибель царской семьи явилась как бы гибелью для него самого, его души и сердца: Русь оказалась погребена безвозвратно, и надежд на возвращение старого порядка он не питал никаких.
...С некоторых пор стал Радовский сказывать, будто бы повсюду видит он рыжеволосую девицу, преследующую его, точно суккуб; то заметит он ее в парке, дриадой укрывшейся в листве деревьев, то проскользит она легким отражением в озере, то встретит он ее в темном, пустом проулке, а то мелькнет лицо ее в окошке соседского дома, хотя он прекрасно знал всех соседей своих и дочерей их, и рыжих девиц среди них не бывало. Дед, не принимавший эти россказни всерьез, усмехался: уж не намекает ли девица Радовскому на какие-то прошлые его грешки? Последний вспыхнул было с досады, однако ни слова в ответ не проронил.
...Пришел как-то Радовский в Рождественский сочельник к Елецким. Вошел, а там — она, сидит, словно паук, притаившийся в полутемном углу; увидала его, уставилась исподлобья черными мутными глазами и дергает, дергает себя за тонкие рыжие косы... Разлили чай; принял Радовский у хозяйки помертвевшей рукой чашку, а в угол и глядеть боится. И видит: гости ведут себя так, будто никакой девицы и в помине нет. Наклонился он к приятелю своему, Андрею Елецкому, и, превозмогая смущение, тихим голосом спросил, кто эта рыжеволосая девушка и как имя ее? На лице приятеля выразилось недоумение. — Помилуй, друг мой Миша, нет тут никаких рыжеволосых девушек.
Захотелось Елецкому пошутить на этот счет, как давеча моему деду, но оборвал он себя на полуслове, столь бледно стало лицо Радовского.
Ушел Радовский в страшной тревоге, которую и сам не мог себе объяснить; побрел в унынии домой. Идет мимо светящихся веселых окошек, мимо неподвижных морозных елей, окутывают его зимние дымы, и слышит позади себя: кто-то осторожно приминает сапожками снег. Топ-топ, скрип-скрип... Крепился, крепился, наконец, обернулся... — Маша стоит! — зажмурил глаза, открыл — никого.
С тех пор сделалось ему совсем неспокойно.
Достал он вечером — по обыкновению — шкатулку: позолоченная латунь, фасетное стекло, донышко из зелёного бархата. Извлек из шкатулки кольцо: в оправе, как в заточении, томился и беспокойно помигивал натуральный уральский самоцвет, при вечернем свете из изумрудно-зеленого обратившийся в рубиново-пурпурный. Глянул Радовский — и дрожь пробежала по его телу: сверкнули на него из каменного омута два знакомых черных глаза; сверкнули, обожгли и выкатили две слезы, как жемчуг чистые; и тянут, тянут в себя, точно топь... Всю ночь бредил он этими глазами, а наутро пришел к деду и продал ему кольцо.
— Как видите, юноша, вы поступили разумно, решив расстаться с «диафанитом», — старик надвинул повыше очки. — Погодите-ка... Не тот ли это перстень, что ровно год назад... (В задумчивости он покачал головой.) Нет, нет, не он... К тому же на камне, смотрите, царапина, а значит, камень тем более будет оказывать неблагоприятное влияние, ну и в цене, разумеется, теряет... Грех на мне — я ведь после последнего случая зарекся, а тут не устоял. Уж очень девушка была хороша и выпрашивала буквально со слезами...
— Какая девушка? — спросил я.
— Редкостной красоты, черноокая, рыжеволосая, такую увидишь — век не забудешь...
— Говорите, с год назад это было?
— Точно так, ровно год назад.
...Год назад отдала мне Мара свой перстенек с александритом, взяв с меня обещание всегда носить его с собой, словно оберег. Повесил я перстень с красивым зеленым камушком на тонкий шнурок, и с тех пор он всегда был у меня на груди.
...А в июле заболел я инфлюэнцией и угодил в больницу. В бреду мерещилось, что плыву я на лодке, проплываю мимо бесчисленных исполинских дворцов и языческих храмов, мимо истуканов, наполовину ушедших в белую тинистую воду, и над головой моей — такое же белое, как вода, небо, готовое излиться водопадом и утопить, опрокинуть меня на дно, и море белых кричащих птиц, напоминающих альбатросов.
Проснувшись под утро, я вспомнил «Путешествие Артура Гордона Пима»:
«Тьма сгустилась настолько, что мы различаем друг друга только благодаря
отражаемому водой свечению белой пелены, вздымающейся перед нами.
Оттуда несутся огромные мертвенно-белые птицы и с неизбежным, как рок,
криком "текели-ли!" исчезают вдали. Услышав их, Ну-Ну шевельнулся на дне
лодки и испустил дух. Мы мчимся прямо в обволакивающую мир белизну,
перед нами разверзается бездна, будто приглашая нас в свои объятья. И в этот
момент нам преграждает путь поднявшаяся из моря высокая, гораздо выше
любого обитателя нашей планеты, человеческая фигура в саване».
Описал я свой сон Маре; она серьезно посмотрела на меня — чудесная, улыбающаяся, в легком белом халатике, накинутом на плечи; спокойно сказала: — Значит, скоро умрешь.
Я вздрогнул, а она засмеялась.
— Глупый, ну кто сейчас умирает от гриппа?
В больнице я провел около шести недель. Грипп дал осложнение на легкие, и я уже всерьез подумывал, не оповестить ли родителей. Мара отговаривала. За полтора месяца она навестила меня всего три раза. Садилась на стул рядом с кроватью, лучезарно-розовая, с рассыпанными по плечам рыжими кудрями, в зеленой шелковой блузке (цвет рая); болтала о невозможности человеку существовать вне Бога, сыпала цитатами из Паскаля, Ясперса, читала какие-то книжки... Долго, однако, никогда не задерживалась, словно постоянно торопилась куда-то. «Выздоравливай, милый...»
Я выздоровел, но душевное мое равновесие заметно нарушилось.
...На кровати спали двое. Два переплетенных тела. Кругом в беспорядке — в ногах, на полу, на креслах — валялась одежда: мужские брюки, рубашка, кружевное белое платье, тонкий алый пояс, туфли, плащик. Пахло озерными кувшинками — пронзительный, водяной, с холодцой и кислинкой запах (я поискал глазами открытый флакон с духами) — вместе с тем тянуло и сырой травяной горечью — так пахнет лесное озеро после дождя. Пока я стоял, тела под простыней зашевелились...
Преодолевая оцепенение, я откинул простынь, — под ней лежала Мара, обнаженная, со сложенными руками на белоснежной груди, рыжие волосы заплетены в косы, в левом ухе поблескивает жемчужная капля, глаза закрыты. Я тронул ее за плечо. Она села, прикрыла наготу.
Запах кувшинок развеялся. Я оглянулся. Белое кружевное платье, алый пояс, туфли, плащик... и больше ничего.
Прошло время. Телефон Мары молчал. Я искал ее, расспрашивал общих друзей — на меня смотрели с недоумением. Никто о ней ничего не знал.
Минуло еще три недели.
Все чаще чудилось мне, что мигают мне из перстня, из самой каменной глуби глаза... злые и насмешливые. По ночам они кружили надо мной, лишая сна или, наоборот, навевая отвратительные сновидения, мрачные и пугающие, будто уродцы с картин Редона; каждый раз я просыпался разбитый, в липком поту... И думал о Маре... Маре-Марене-Моране, богине навьего мира.
— ...Если клиент не укладывается в сроки по выполнению своих обязательств, мы, как правило, предоставляем небольшую отсрочку для сохранения его имущества...
— Нет, нет, я хочу продать перстень.
Улицы обмокли от дождя и обезлюдели. Парки были пусты. Разгулявшийся ветер с остервенением трепал кроны деревьев. По дороге я думал о том, был ли то фантомальный двойник, лишенный высшего ума, духа и физических свойств, которому отреченное знание придумало за множество столетий множество названий и объяснений (ни одно из них не вызывало у меня доверия). Или нечто иное...
Однако ж, когда старик спрятал перстень в шкатулку, я испытал заметное облегчение.
май 2025 - апрель 2026
