Антикварная лавка располагалась на одной из мрачных, узких и кривых улиц Старого города, неподалеку от известной исторической синагоги.
Войдя в прохладное, тесно заставленное помещение я увидел высокого, сгорбленного старика, на худом лице которого выделялись не по возрасту яркие голубые глаза. Он окинул меня внимательным взглядом, ласково поприветствовал и, кивнув на окно, заметил:
— Что за погода: дождь, слякоть... С шести часов льет. И ветер не шуточный.
Я протянул ему кольцо.
«Мафусаил» покачал головой. — Кто владеет александритом, тот вверяет ему свою судьбу... За полвека я повстречал по меньшей мере троих, чье личное счастье или здоровье было утрачено вследствие дурного влияния императорского камня. Самый странный случай приключился с Радовским, история его мне известна со слов деда...
— Что же случилось?..
Старик потер переносицу и пытливо поглядел на меня через очки (я почти физически ощутил силу этого острого, насквозь проникающего взора). — История долгая. Ежели вы никуда не торопитесь, я вполне готов удовлетворить ваше, как я полагаю, отнюдь не праздное любопытство.
(Как я и ожидал, антиквар оказался весьма словоохотлив.)
— Человек этот был из потомственных дворян Радовских. С детства пристрастился к сочинению стихов. В юношеские годы состоялся его литературный дебют; в нижегородской газете «Волгарь» было напечатано стихотворение «Сон». Позже писал критические заметки в журнал «Весы». По политическим взглядам он был монархист, едва ли не черносотенец; гибель царской семьи явилась как бы гибелью для него самого, его души и сердца; Русь оказалась погребена безвозвратно, и надежд на возвращение старого порядка он не питал никаких.
...С некоторых пор стал Радовский сказывать, будто бы повсюду видит он рыжеволосую девицу, преследующую его, точно суккуб; то заметит он ее в парке, дриадой укрывшейся в листве деревьев, то проскользнет она легким отражением в озере, то встретит он ее в пустом, безлюдном проулке, а то мелькнет лицо ее в окошке соседского дома, хотя он прекрасно знал всех соседей своих и дочерей их, и рыжих девиц среди них не бывало. Дед, не принимавший эти россказни всерьез, усмехался: уж не намекает ли девица Радовскому на какие-то прошлые его грешки? Последний вспыхнул было с досады, однако ни слова в ответ не проронил.
...Пришел как-то Радовский в Рождественский сочельник к Шаховским. Вошел, а там — она, сидит, словно паук, притаившийся в полутемном углу; увидала его, уставилась исподлобья черными мутными глазами и дергает, дергает себя за тонкие рыжие косы... Домашние и гости собрались к столу; хозяйка разлила чай, принял Радовский у нее помертвевшей рукой чашку, а в угол и глядеть боится. И видит: гости ведут себя так, будто никакой девицы и в помине нет. Наклонился он к приятелю своему, Андрею Шаховскому, и, превозмогая смущение, тихим голосом спросил: кто эта рыжеволосая девушка и как имя ее? На лице приятеля выразилось недоумение. — Помилуй, друг мой Миша, нет тут никаких рыжеволосых девушек.
Захотелось Шаховскому пошутить на этот счет, как давеча деду, но оборвал он себя на полуслове, столь бледно стало лицо Радовского.
Ушел Радовский в страшной тревоге, которую и сам не мог себе объяснить; побрел в унынии домой. Идет мимо светящихся веселых окошек, мимо вишневого сада, обглоданного суровой декабрьской стужей, окутывают его морозные дымы, и слышит позади себя: кто-то осторожно приминает сапожками снег. Топ-топ, скрип-скрип... Крепился, крепился, наконец — обернулся... Ярко сияют лучи волчьего солнышка, звенят, разлетаются вдребезги... Маша! Показалось ему, что нимбом золотится-алеет венок из сонного мака на ее волосах; однако то был мираж; присмотревшись, увидел он, что венок наполовину истлел и осыпался, волосы — прежде густые, кудрявые, светлые, — повисли жидкими, бесцветными прядями, а с измокшего платья — белого, тюлевого — стекает вода... Утопленница! Зажмурил глаза — открыл — никого. Белым туманом ускользнуло видение.
Достал он вечером — по обыкновению — шкатулку: позолоченная латунь, фацетное стекло, донышко из зелёного бархата. Извлек из шкатулки кольцо: в оправе, как в заточении, томился и беспокойно помигивал камушек-оборотень, натуральный уральский самоцвет, при вечернем свете из изумрудно-зеленого делавшийся красно-пурпурным. Глянул Радовский — и дрожь пробежала по его телу: сверкнули на него из каменного омута два знакомых черных глаза; сверкнули, обожгли и выкатили две слезы, как жемчуг чистые; и тянут, тянут в себя, точно топь. Всю ночь бредил он этими глазами... Наутро пришел к деду, жаловался, говорил о желании продать кольцо... А ещё через две ночи в дом к нему проникли грабители, обокрали и убили.
Однако на этом история не закончилась. Время спустя явился к деду татарин — и молча, позыркивая угольно-черными глазами, отдал кольцо. Был ли он связан с убийством или кольцо попало к нему каким-то другим путем, — осталось тайной.
— Как видите, юноша, вы поступили разумно, решив расстаться с «диафанитом», — старик надвинул повыше очки. — Погодите-ка, не тот ли это камень... (В задумчивости он покачал головой.) Нет, нет... К тому же на камне, смотрите, царапина, а значит, он тем более будет оказывать неблагоприятное влияние, ну и в цене, разумеется, потеряет... Грех на мне — я ведь после последнего случая зарекся, а тут не устоял. Уж очень девушка была хороша и выпрашивала буквально со слезами...
— Какая девушка? — встрепенулся я.
— Редкостной красоты, черноокая, рыжеволосая, такую увидишь — век не забудешь...
— Говорите, с год назад это было?
— Точно так, ровно год назад.
...Год назад отдала мне Мара свое колечко с александритом, взяв с меня обещание всегда носить его с собой, словно оберег. Повесил я кольцо с красивым зеленым камушком на тонкий шнурок, и с тех пор оно всегда было у меня на груди.
...А в июле заболел я инфлюэнцей и угодил в больницу. В бреду мерещилось, что плыву я на лодке, проплываю мимо бесчисленных исполинских дворцов и языческих храмов, мимо истуканов, наполовину ушедших в белую тинистую воду, и над головой моей — такое же белое, как вода, небо, готовое излиться водопадом и утопить, опрокинуть меня на дно, и море белых кричащих птиц, напоминающих альбатросов.
Проснувшись под утро, я вспомнил «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима» и описание страшного погружения в белую смерть:
«Тьма сгустилась настолько, что мы различаем друг друга только благодаря отражаемому водой свечению белой пелены, вздымающейся перед нами. Оттуда несутся огромные мертвенно-белые птицы и с неизбежным, как рок, криком «текели-ли!» исчезают вдали. Услышав их, Ну-Ну шевельнулся на дне лодки и испустил дух. Мы мчимся прямо в обволакивающую мир белизну, перед нами разверзается бездна, будто приглашая нас в свои объятья. И в этот момент нам преграждает путь поднявшаяся из моря высокая, гораздо выше любого обитателя нашей планеты, человеческая фигура в саване».
Рассказал я свой сон Маре; она серьезно посмотрела на меня — чудесная, улыбающаяся, в легком белом халатике, накинутом на плечи; спокойно сказала: — Значит, скоро умрешь.
Я вздрогнул, а она засмеялась.
— Глупый, ну кто сейчас умирает от гриппа?
В больнице я провел около шести недель. Грипп дал осложнение на легкие, и я уже всерьез подумывал, не оповестить ли родителей. Мара отговаривала. За полтора месяца она навестила меня всего три раза. Садилась на стул рядом с кроватью, лучезарно-розовая, с каштаново-рыжими распущенными волосами, в зеленой шелковой блузке (цвет рая); болтала о невозможности человеку существовать вне Бога, сыпала цитатами из Паскаля, Ясперса, читала вслух какие-то книжки... Долго, однако, никогда не задерживалась, словно постоянно торопилась куда-то. «Выздоравливай, милый...»
Я выздоровел, но душевное мое равновесие заметно нарушилось.
...На кровати спали двое. Два переплетенных тела. Кругом, в беспорядке — в ногах, на полу, на постели — валялась одежда: мужские брюки, рубашка, кружевное белое платье, тонкий алый пояс, туфли, плащик. Пахло озерными кувшинками — пронзительный, водяной, с холодцой и кислинкой запах (я поискал глазами открытый флакон с духами). Вместе с тем тянуло и сырой травяной горечью: так пахнет лесное озеро после сильного дождя.
Преодолевая оцепенение, я откинул покрывало, — под ним лежала Мара, обнаженная, со сложенными руками на белоснежной груди, рыжие волосы заплетены в косы, в левом ухе поблескивает жемчужная капля, глаза закрыты. Я тронул ее за плечо. Она села, прикрыла наготу.
Запах кувшинок развеялся. Я оглянулся. Белое кружевное платье, алый пояс, туфли, плащик... И больше ничего.
Прошло время. Телефон Мары молчал. Я искал ее, расспрашивал общих друзей — на меня смотрели с недоумением. Никто о ней ничего не знал.
Минуло еще две недели.
Все чаще чудилось мне, что мигают мне из кольца, из самой каменной глуби подсвеченные красным глаза... Злые, усмешливые. По ночам они кружили надо мной, лишая сна или, напротив, навевая мерзкие сновидения, мрачные и пугающие, будто уродцы с картин Редона; каждый раз я просыпался разбитый, в липком поту... И думал о Маре... Маре-Марене-Моране, богине навьего мира...
Кольцо жгло мне руку.
...Улицы обмокли от дождя и обезлюдели. Парки были пусты. Разгулявшийся ветер с остервенением трепал кроны деревьев. По дороге я размышлял о том, был ли то фантомальный двойник, лишенный высшего ума, духа и физических свойств, которому отреченное знание придумало за множество столетий множество названий и объяснений (ни одно из них не вызывало у меня доверия). Или нечто иное...
Однако, когда старик спрятал кольцо в шкатулку, я испытал заметное облегчение.
