Произведение «Сопредельное (Глава 5)» автора Марита Нор - Литературный сайт Fabulae (страница 1 из 2)

Старейшины

Через некоторое время, когда юноша отдыхал после прогулки, в дом зашли трое, одного Остин видел у крыльца перед боем, двое других были старше. У одного старейшины на лице был широкий рубец, от глаза до подбородка, и глаз смотрел неестественно. «Он им не видит», – сразу подумал Остин.
Юма не задержала их, как обещала, видно не таким уж неподготовленным мог показаться Остин старейшинам племени. В этом он ещё раз убедился, когда его погладил по голове самый старший из них. По его расчетам Остин готов к разговору и не ошибся. «Бравым не назовут, но и плаксой тоже», – подумал о себе юноша.
– Ты не ошибся, двое из нас старейшины, а он, – тут старейшина со шрамом кивнул в сторону старого знакомого, – привел нас, мы хотим задать тебе вопросы. Юма, помоги нам расположиться рядом с этим молодым человеком. Скоро он сможет быть бравым. Ведь так?
От этих слов Остин почувствовал холод во всем теле, ноги как будто отнялись. Он ясно осознал, что лежать при старейшинах у них не принято, и они выждали время, когда по их расчетам с ним можно говорить, не ущемляя его чувство почтительности к старшим. Сейчас ему надо подняться и показать свое почтение к вошедшим, но первая попытка осталась неиспользованной: ему жестом было указано лежать. Остин выдохнул от неожиданности, и это развеселило всех, но лишь улыбки показались на лицах, видно было – его приняли в семью племени. Теперь он как все. Беседа началась сразу, как только гости расселись по коротким лавкам: большим, чем обычные табуреты, при желании на них можно сидеть по двое.
Сначала было задано два вопроса: кто его родители и откуда он родом? Остин отвечал прямо на вопрос, без объяснений, это понравилось старейшинам.
– Я родом из Ванкувера, мои родители Кларк и Молли Джиндживер, дети – я и мой старший брат Треволт. Сейчас он нашел работу в другом городе, и я нахожусь под опекой его старинного друга. Ему неизвестно где я нахожусь теперь.
Юноша замолчал. Заговорил самый старший, его голос был похож на старческий, но лицо больше казалось усталым, а не старым.
– Теперь скажи, Остин, – они впервые называли его по имени, – почему не разрешили тебе успокоить душу, когда ты умер?
Он посмотрел прямо в глаза, юношу этот взгляд стремительно поднял вверх над его собственными представлениями о жизни и смерти: так мог сказать только тот, кому известно предначертание судеб. Мгновение на размышление и ответ вышел сам собой, как будто кто-то отвечал за Остина его губами:
– Я не осмелился думать о своём предначертании судьбы, мною двигало лишь любопытство, я хотел уличить подвох книги и посмеяться над написанным в ней. Но последующие события, связанные с этим, позволили отнестись серьезней к моему, нашему, – тут он вспомнил про Дэвида, которому приключение не показалось занимательным, да и Остин раскаивался не раз в своей беспечности, – путешествию в другой мир, показавшийся мне и моему товарищу совсем непохожим на наш, – он помолчал немного, потом продолжил уже спокойнее, – я не думал о себе, как о спасителе некой Анны, но я стал озабочен её судьбой, и мне уже было небезразлично, какая судьба ей назначена. Мне просто хотелось откликнуться на зов о помощи, хотя никакой Анны мы с другом ещё не встретили.
Он покосился на старшего, но тот слушал и ответного слова не сказал. Заговорил старейшина со шрамом, незрячий глаз уставился на Остина, но смотрел он на главного старейшину:
– Позволь, спрошу его о судьбе моего народа, – это было сказано громко, чтобы юноша слышал.
– Нет, он не знает ничего, ему это не дано знать. Мы должны успокоить его и позволить делать то, что он задумал.
Следующая фраза предназначалась Остину, и старейшина повернул голову к нему.
– Дружба превыше всего, это написано в твоем сердце. Иди, спасай своего товарища: он в беде. Мой народ не причинял ему несчастий, он сам этого захотел. Убегая, он исполнил предначертанное, так и скажи ему, когда встретитесь.
Разговор был закончен и старейшины ушли, не сказав больше ничего. Дверь за ними закрылась, и Остин по привычке стал обдумывать каждую деталь разговора. Странной показалась последняя фраза, что бежал Дэвид по предначертанному судьбой. Это не укладывалось в голове: «Ладно, пусть так и будет, если могли старейшины оправдать малодушие Дэвида, то ему, его другу, лучше уже и придумывать не понадобится, чтобы успокоить его. О том, что он умер и воскрес, Остин уже догадывался – слишком тяжелым оказалось возвращение к жизни: ранение – это что-то другое», – подумал он.
Больше разговоров на этот день не предвиделось, сон укрепил сознание юноши в правильной цели, сейчас – это был его друг Дэвид, и во сне он приснился Остину испуганным, сломленным, уходящим от него в сторону на юг, так показалось Остину, когда он проснулся.
«Значит, идти надо в южную сторону от поселка, а этот путь лежит через вражеские села, хоть и говорят о мире, но страх ещё не ушел, какое-то время будут бояться ходить по чужой земле, и мне не рекомендовано идти прямо на юг. Дорога предстоит трудная, придется петлять, но всё уже готово и завтра в путь», – так думал Остин. Но провалялся в постели ещё три дня, так уж получилось, что с первым вставанием открылась рана и стала гноиться. Пришлось откладывать путешествие два раза, и теперь, если будет успешной прогулка, можно думать о дороге.
На четвертый день, встав с постели и, держа под руку Юму, юноша вышел на улицу. На крыльце сидели люди в серо-зеленых костюмах: «Такие как на наших военных», – подумал Остин. Это были не военные, их задача охрана посёлка – узнал от Юмы Остин. Она рассказала о буднях своего поселения: кто живет, и кто кому приходится родственником. Это хоть и не интересовало юношу, но вносило разнообразие в жизнь, состоявшую до сих пор из постели и разговоров ухаживающих за ним женщин. Теперь он познакомился с посёлком, в котором ему осталось жить недолго, и где он получил вторую жизнь.
«Сил нет, – подумал юноша, переступая с ноги на ногу, – ещё одно движение и я упаду, если меня не будут держать».
Стараясь сохранять равновесие, которое давалось с трудом, поскольку раненого клонило назад, он хватался за Юму, хотя она сама не отпускала юношу и держала крепко. Пришлось остановиться, когда женщина внезапно оступилась, и они вместе чуть не рухнули на землю. Сцепившись, они стояли рядом. Мимо проходивший человек понял, в чём дело и, поравнявшись с ними, предложил свою помощь. Юма согласилась, и они повели раненого в дом, больше ему на сегодняшний день ходить не следовало, это юноша и сам понимал.
Прогулка была полезной в том смысле, что силы оценивались вполне реально: с такой потерей массы тела, долгое лежание в постели и осложненная воспалением рана – всё это давало повод отдалить поход на неопределенное время. Юмы не будет рядом, и он, скорее всего, погибнет в пути, так и не отыскав своего товарища.
Дни проходили за днями, мороз крепчал, на улице появляться без теплой одежды было уже довольно холодно, но это еще не зима, это Остин узнал от людей. «Здесь зимы намного морозней наших, – подумал юноша, – значит, нужна теплая одежда». Остин намеревался её купить у местных жителей, но одежду ему никто не продавал, только однажды двери открыл чужеземец, так показалось Остину: он ни разу не видел этого мужчину с таким открытым лицом. Без симпатии невозможно было смотреть на него: добрый взгляд, красивый точёный профиль не такой, как у местных жителей – плоский.
– Сребролюбца ещё не встретил? – рассмеявшись, спросил гость, входя в комнату, где отдыхал юноша.
– Кто вы? – хотелось воскликнуть Остину, но тот опередил.
– Я пришел к тебе. Ко мне послали за одеждой, я шью одежду из шкур животных, но у меня не осталось больше выделанных шкур. Ночью я ухожу в лес, может, подстрелю кого для тебя и твоего брата.
«Его упорно называют моим братом, – подумал Остин, – на самом же деле, он даже не самый мой лучший товарищ. Ну да ладно, видно, они так принимают моё отношение к Дэвиду: он моложе меня почти на год, и я считаю своим долгом оберегать младшего, но им всего не объяснить», – не успел так подумать Остин, как гость заговорил снова.
– Я не буду говорить «брат», если ты не захочешь этого сам, но родство мы определяем по тому, как расположены между собой все черты характера и сочетание света исходящих от вас. Вы похожи между собой, как кровные братья, возможно, лишь один общий родственник – так видим мы.
– У нас разные отцы и матери. Мы не являемся родными ни по какой линии, – уверенно заявил Остин.
– Мы так видим, – холодно парировал незнакомец. На том разговор закончился. Через минуту уже обсуждался план, по которому советовалось Остину отложить время выхода из села ещё на семь суток, за это время уже возможно будет приготовиться к дороге.
– В зимнюю стужу будет нелегко продвигаться по горам, твой друг сейчас там, он ночует в далёком нашем посёлке, туда ведут две дороги: по одной я пришёл к тебе, вторая ведёт через овраг, так ближе, но тебе этот путь не осилить, ты ещё ходишь тяжело, с тобой могут послать человека.
– Когда буду готов, скажу, – прошептал Остин, ему захотелось поскорей начать подготовку к дороге, и всё, что сейчас требуется – это силы, которые то и дело оставляют его.
– По горам непросто ходить, – заметил Остину гость, – завтра встретимся ещё, надо будет кое-что тебе порассказать, ты не интересуешься, но тебе это нужно знать. До завтра.
Гость ушёл, юноша лежал в постели и обдумывал план своего перехода. «Спорить незачем, он прав, я плохой ходок, и мне потребуется время на подготовку. Одежда тоже нужна, в пути может пригодиться еда и вода. Сколько взять с собой зависит от длины пути – я этого не знаю. Теперь за тренировку».
Остин вскочил с постели, ему показалось, что он проделал всё быстро, но это было как в замедленной съёмке, и усталость пришла мгновенно. «Я почти не выздоравливаю, – охнул в себя Остин, – я устал раньше, чем оделся, так я не смогу двигаться дальше, нужно что-то придумать», – и он обессилено лёг на кушетку, которая стояла рядом и использовалась для отдыха. Скоро пришла Юма, окинув взглядом, она поняла всё, что чувствовал юноша в своем бессилии. Он не плакал, а лишь часто-часто вздыхал. Каким жалким он казался сейчас женщине, но нет, она легонько подняла его голову и посмотрела в глаза, её глаза были полны скорби за него и выражали сострадание. Это была подмога, которую он не ожидал, и ощущение слабости стало проходить. Теперь юноша был уверен – его окружают друзья, и ещё одна печаль оставила его: он может не бояться своей слабости, её не только прощают, но и готовы прийти на помощь. Так прошли сутки, за которые он освоил один важный урок сострадания и взаимного доверия – Юма стала «своей».
Не зная ласки матери, юноша инстинктивно потянулся к этой, поначалу чужой, женщине и сейчас понял всю свою привязанность к ней и к её дочери Доре,