которая по-прежнему ухаживала за ним.
Дверь открылась, и на пороге снова появился вчерашний гость, сейчас он выглядел ещё привлекательней, чем вчера: с мороза на щеках розовел румянец, но глаза показались слишком задумчивыми. Взглядом юноша спросил Юму о вошедшем мужчине.
– Твой вчерашний гость – наш общий друг, – слегка шевеля губами, произнесла женщина, – он охотник и шьёт из шкур добытых зверей одежду для деревни, другие деревни тоже обращаются к нему, он не один охотник, – как бы предваряя вопрос Остина, сказала Юма, – но к нему обращаются чаще, и она кивком показала на манеру гостя всё вокруг делать светлее, даже когда гость чем-то явно огорчён.
Гость, его звали Сед, сделал извиняющийся вид, что сразу не представился, но здесь, как показалось Остину, и не было принято знакомиться сразу, может потому, что все знали его и друг друга, а на то, что юноша кого-то может не знать, не обращали внимания. «Церемониться со мной не будут, если не знаю – лучше спрошу, чтобы не ставить гостя в неловкое положение», – подумал Остин. Сед улыбнулся, положение своё он не считал неудобным, улыбался он одними губами, глаза оставались озабоченными.
– Я пришёл предупредить тебя, Остин, – казалось, они уже давно знали друг друга, – завтра начнётся снегопад и дорога перестанет существовать для тебя. Мы пускаемся в путь немедленно или остаешься зимовать здесь, о друге твоём мы позаботимся.
Он смотрел на Остина вопросительно, действительно не зная, что тот ответит. Это был один из решающих моментов в жизни, от которых зависит будущее. Остин знал ответ, но впервые требовалось сказать его вслух.
– Да, я пойду, – он ни минуты не сомневался в своем ответе, – я уже готов, – и Остин решительно поднялся, не осталось следа от прежней боли отчаяния.
– Я почти не сомневался, но это неразумно, – пробормотал, как бы извиняясь, Сед. Он был лучшим другом сейчас для Остина: никаких отговоров и увещеваний – простое согласие Остина оглашало план действия, – сегодня же выходим.
Дверь за гостем закрылась, юноша ожидал всего, только не этого: Юма раздела его и стала одевать снова. Но одежда была другая, не новая – всё, что слой за слоем надевала на него эта женщина, было ему нужно: меховые прокладки, о них Остин слыхом не слыхивал, далее шли узлы, которые могли мешать при ходьбе, как думал Остин, однако не мешал женщине делать её дело. Он научился во всем доверять ей, и сейчас стоял смирно, позволяя Юме делать с ним всё, что она считала нужным. Вошла девочка с подносом в руках – не совсем поднос, но что-то напоминающее его, с закругленными краями, по бокам висело нечто напоминающее кисти: нет, пожалуй, это атрибут одежды. Вдруг боль пронзила сердце юноши, это было понимание: боль девочки и её матери вселилась в него, как стержень будет носить он эту боль в себе, пока эта одежда будет на его плечах. Кто хозяин одежды – сын, муж? Ответ Остин не получил: женщины всё делали молча, даже не переглядывались.
«Мысли застыли, такое может быть от горя, но они ничем себя не выдают, и я не знаю – моя эта боль или я ощущаю боль, исходящую от них?» – так думал Остин, пока женщины одевали его.
И вот, наконец, верхняя одежда накрыла собой всё замысловатое, по мнению юноши, слоистое одеяние, такую одежду могли носить только нищие в его стране, здесь такое носили все – от мала до велика. Теперь Остин был готов отправиться в путь и ждал, когда за ним придёт его новый друг – Сед.
