Жизнь такова, какова она есть, и больше ни какова. Было дело «под Полтавой», после диплома распределили меня к Сухому, и коллектив там замечательный, только ездить было очень далеко, а потому я взяла свободный выпас и устроилась к Ильюшину. По специальности свободных вакансий не было, и попала я в отдел «топливные системы». Нам, татарам, всё равно, что водка, что пулемёт, лишь бы с ног косило, - с графикой у меня всё было прекрасно, однако разница есть: рисовать прямые стрингеры с лонжеронами или извилистые топливные шланги, ей-богу, замучаешься. Но ведущая моя, Лизавета Пална, милейшая женщина, хоть и строга была необычайно, ко мне отнеслась с пониманием, особо не налегала, напротив, закрывала глаза на то, что я, завершив труды праведные, читаю самиздатовскую литературу, выдвинув ящик чертёжного стола. Надо сказать, что я так уходила в это чтение, что начальник мой, Жуковский Александр Иванович, мужчина крупнотоннажный и грозный, как бич божий, мог нагрянуть к моему рабочему месту незаметно, и только стук его пальцев по кульману выводил меня из литературного забытья. Я поднимала на него глаза, изображала испуг и ворковала: «Только по голове не бейте!» В основном-то, все дремали или сплетничали, окончив очередной фронт работ по машине. Некоторые вообще брали отгулы или отпрашивались в административные отпуска, так как разработки двигались весьма неспешно. Мужчины постоянно бегали покурить, дамы – поправить макияж и сделать начёс, а также, обсудить именно в клозете очередную серию "Санта Барбары"короче, жизнь текла по неписанным законам авиационной промышленности. Если прибавить к этому нашу заводскую столовую, где в буфете можно было купить бутерброд с чёрной икрой и свежую выпечку, причём, гораздо дешевле, чем в буфете Большого театра, то вообще лафа, а не жизнь.
Летом, когда делать было особо нечего, поскольку "ведущие", в отличие от везущих, убывали в отпуска, а жара наступала такая, что наш кондиционер не справлялся, я шла к доктору Сыроежкину, мужчине с капелькой на горбатом носу и в роговых очках на переносице, и он выписывал мне больничный. Ни разу не по блату, не подумайте ничего такого, просто моё рабочее давление 80 на 50 и пульс 52, наложенные на параметры фюзеляжа 97-60-97, приводили доктора в состояние катарсиса и… больничный был у меня в кармане (пожалте, плииз, на пляж в Серебряном бору)… Однако всё хорошее когда-то кончается, - машину мы завершили. Правда, со сроками промашка вышла, так как расчётчики перетяжелили Ил-86 на 200 тонн, долго пересчитывали, но зато потом их начальник, у которого было четыре жены по разным отделам и вишнёвая трубочка в зубах, как у Бельмондо, на которого он сильно смахивал, за что его так и прозвали, ходил по ОКБ гоголем и высматривал себе пятую жену.
Итак, наступили первые испытания, движки гоняли на нашем заводском аэродроме. При этом стёкла дрожали в домах на Ленинградском проспекте, а куски асфальта летали – метр на метр. Тем не менее, всё ОКБ ревело от восторга, а я под шумок читала в самиздате «Архипелаг Гулаг». Тут как раз стали назначать «желающих» для первого тренировочного полёта на новом изделии, и я попёрлась в заводоуправление, чтобы напроситься туда же, так как таких юных дарований, как ваша покорная слуга, катастрофически не брали. Первыми должны были лететь главные творцы аэробуса – начальники и ведущие отделов. Собственно, это правило, дескать, пусть трепещут об что наваяли. Говорят, во время этого первого полёта сработали дымоизвещатели, так как кому-то вздумалось покурить на нижней палубе, поскольку нервы сдали, и произошло изрядное волнение с последующим лишением премиальных зачинщика данного шухера. Люди у нас были умом неслабые во всех отношениях, даже анекдот про тот случай сочинили, и не один…
Я заявилась в заводоуправление к товарищу Климовицкому, зам. нач. производства, и этак кокетливо попросила внести меня в списки камикадзе.
- А Вы, собственно, зачем хотите лететь? – спросил меня колобок за дубовым столом.
- Так летят же в Ташкент, а там есть казаны для плова, я хочу купить.
- И всё?
- И всё.
- Смешная какая! – Климовицкий рассмеялся, вышел в другую комнату, вынес оттуда казан с дырочкой на ушке, в которую была продета проволочка, а на проволочке висела фанерка с надписью «Бахрех». Он протянул мне этот именной казан со словами, что такие кадры как я на заводе просто необходимы, незачем ими рисковать по пустякам.
- Но казан же кому-то принадлежит?
- Он обойдётся. Я его самого в Ташкент отправлю.
Вот так, не солоно хлебавши, я возвращалась в свой отдел с трофейным казаном в руке и наткнулась на очередь посреди площади у медпункта. В ней стояли почти все наши гиганты мысли. У них брали кровь, взамен давали булочку, сладкий чай и бутерброд с икрой, ну, и я с горя решила последовать благородному примеру сотрудников, раз с Ташкентом не вышло. Однако бдительный доктор Сыроежкин, увидев свою клиентуру среди прочих сослуживцев, ткнул в мою сторону пальцем и произнёс:
- Этой дайте булочку, чай и бутерброд, и пусть идёт на своё рабочее место.
Итак, у меня случился второй облом, правда, снова с неожиданными преференциями.
Я поднялась на свой этаж, где стоял такой ржач, что я поначалу подумала, что кто-то успел рассказать, как я хотела сдать кровь, но нет, народ дружно зачитывался газетой «Комсомольская правда», в которой про наше ОКБ была напечатана хвалебная статья, и среди прочего блистали такие строки:
«В ОКБ ММЗ им. С.В. Ильюшина изобрели самолёт с двигателями, автоматически отстёгивающимися во время полёта». Не, ну, сброс движка – это ещё понятно, хотя и чертовщина, к тому же, двигатели эти построили на ММЗ им. Кузнецова, однако каков полёт мысли журналиста! Закачаешься.
Когда все отсмеялись, - и сдавшие кровь, и не сдавшие, я решила как-то разрядить наступившее при виде моего казана молчание, и не нашла ничего лучшего, как рассказать анекдот про Одесский театр. Кто его знает, молчите и не перебивайте, анекдот длинный, рассказывать его надо с выражением на лице и в голосе.
«В Одесском театре решили сократить штаты и количество пьес, - а именно, несколько пьес слить в одну. Итак, на сцене одухотворённый Фауст:
- Какой печаль меня тревожит, какой тоска мне сердце гложет! Мой Маргеритка где-то ходит, она теперь с другим гуляет и мне, наверно, изменяет… Чу, где-то пипснула калитка, наверно, это Маргеритка! Маргеритка, это ты? Слышен голос из кусты: «То миии!», «Кто?», «Мепистопель!» «Прочь, прочь, коварный искуситель, пришёл меня ты искуснуть?» Мепистопель, обнявшись, - «Пойдём со мной в мой мрачный подземелье!»
Всё это с одесским акцентом и с французским проносом. И тут к нам заскакивает высокое начальство в виде Георгия Корюновича Нохратяна. Надо сказать, что это очень симпатичный человек армянской наружности, но совершенно незначительного роста, зато с отменным чувством юмора. Когда он купил машину «Волга» и впервые проехал на ней по территории завода, некоторые смеялись, что «Волга» едет сама. Нохратяна за рулём не было видно, если не считать клочка вьющихся волос на голове, но это была такая светлая голова, что поискать. Да, его имя и биография есть в Википедии, кому интересно. Так вот, залетает начальство в наше КБ-3, слышит конец моей фразы про Мефистофеля и подбегает ко мне:
- Весь анекдот знаешь? – он всегда в полёте ног, мысли и прочих талантов.
- Весь, Вашбродь, - отвечаю.
- После работы заходи, расскажешь, - и подсел к Жуковскому на высокий табурет. Так он выглядел на метр девяносто.
А мне что, была честь предложена? Была. После звонка поднимаюсь на четвёртый в святая святых. Мы втроём: Корюныч, его секретарша Надька с большим умом, который лезет из декольте, и образованием, обтянутым фирменными джинсами, ну, и я. Рассказываю анекдот, стараюсь посмешнее, в нужном месте хватаю трубку с чёрного телефона на столе и басом, картавя, дую в неё: «И подайте мне мой мраморный телефончик! Алё-алё, и кто на комукакере? Зацепите мне болярина Шмульского!» Не успеваю продолжить дискантом, типа, болярин Шмульский ушёл на гешефт в Грановитую палатку, как Корюныч ныряет через стол, выхватывает у меня трубу и кричит в неё: «Простите, Генрих Васильевич, это ошибка была, мы не нарочно!» А сам с трудом сдерживает смех.
- Ну, Наталья, ты Новожилову по вертушке позвонила, негодная! Можешь рассказывать, кому хочешь, тебе всё равно никто не поверит! Давай, продолжай, что там дальше!
А дальше было: "Кто говорит? - То царь! - Повторите по буквам! - Циля, Абрам, Рувим с мягким кончиком! - Какой такой мягкий кончик? - Доживёте до моих лет, узнаете! Занавес"...
И годная я, годная, что хотите со мной делайте! Впрочем, можете не верить, ваше право…
