21.
И час настал!
Нет, это был еще не сам праздник города, к которому почти все было готово. Это был его канун – была устроена в будний день генеральная репетиция парадного шествия, открывавшего сам праздник. Разумеется без костюмов и основного реквизита. И сама репетиция проходила, конечно же, не на центральной улице – проспекте Ленина, а в двух кварталах от нее, на параллельной… на набережной Чапаева.
Пешие, конные, машины декорированные и даже, (о, Господи), «Ленинский броневичок», «заряжены» на улице Щорса, выходящую на Чапаевскую набережную. В трехстах метров от перекрестка, возле… совершенно верно, возле банка, четырехэтажного здания, в котором банк собственно занимает только два этажа. К строению банка под прямым углом примыкает еще одно строение в строительных лесах и за высоким, до второго этажа забором.
Перед зданием банка небольшой скверик. А перед сквериком, на тротуаре стоит ЗИЛ-130 с распахнутыми бортами. На его платформе небольшой… так, в человеческий рост, динамик и усилитель с магнитофоном. Это, стало быть, для фонограмм. По этой же платформе задумчиво прохаживается Наум. И изредка кого-то о чем-то спрашивает по рации. Рация трещит и что-то такое непонятное «вещает». Но Наум понимает и это меня окончательно успокаивает. Я сижу на подножке машины со стороны банка и… ничего не делаю, даже не волнуюсь ничуть. С моего места отлично виден вход в банк и почти вся Чапаевская набережная в оба конца. Так просто сижу и смотрю по сторонам и все.
Набережная с обоих сторон оцеплена милицией, машины пока пропускают, но только для внутреннего въезда, прохожих мало – рабочий день еще не окончен..
День на редкость солнечный. Наум бурчит, что по закону подлости нам завтра обеспечен дождь непременно, вот если бы он был сегодня, то за завтрашний день он был бы абсолютно спокоен… Два раза мелькает Валенька и машет мне рукой, но я слегка разморился на солнце, в ответ ей только улыбаюсь… почему-то с удивлением отмечаю про себя, что уже две недели не курю и потребности в этом не испытываю. Даже странно как-то.
Наконец, Наум смотрит на часы и кивает мне – «пора». И в это же самое время со двора через два дома на набережную выезжают два «ВМW» с затененными стеклами и застывают недалеко от нас, прижавшись к бетонному парапету. Гибедедешники их почему-то не прогоняют. Оглядевшись по сторонам, я принимаю для себя решение. Чтобы все отлично видеть, я встаю, обхожу здание в лесах со стороны набережной, ныряю в узкую калитку в заборе и карабкаюсь по узким металлическим лесенкам строительных лесов на третий этаж. Под ногами у меня хлипкий настил из необрезных досок почему-то разной длины, кое-как сколоченных поперечными брусками. Про себя отмечаю, что было бы совсем недурно «настучать» куда-нибудь по поводу техники безопасности в строительстве.
С высоты третьего этажа мне хорошо видна вся набережная, стоящие машины, «голова» колоны, Вход в банк и…
Наум громко орет в рацию «Пошли!». Начинает звучать фонограмма, что-то такое из Бородина или Мусоргского. Фонограмма звучит не громко – «проба на время».
В голове парада целый блок, который должен по замыслу символизировать историю города, от царя Гороха до нашего времени. Я слушаю текст, наложенный на музыку, и с большим трудом узнаю плоды своих мучений. И надо же, мне это нравится. До того, что я чуть совсем не забываю, основную свою цель, что я не просто зритель, я еще и участник этого действия. Долго ищу глазами Алексея с Ольгой.
Наконец замечаю, как из проходящей колоны отделяются, Алексей с… еле-еле узнаю в коротко стриженной брюнетке Ольгу. Они входят в банк. Я оглядываюсь по сторонам и не нахожу Валерку. А он должен быть… должен быть на той стороне колоны у парапета набережной, но я его не вижу, вероятно, из-за высоких штандартов в руках проходящей конницы. Это меня тревожит.
Хотя нет – вот и он. Валера выныривает из толпы «революционных солдат и матросов», впереди которых ползет броневик. А на броневике… Кажется, у меня со зрением что-то не так - на броневике «Ленин». Был уговор, что на репетиции сегодня броневик пойдет без «вождя», которого должен изображать завтра актер местного театра. Неужели все перепутали или мое зрение меня не обманывает – на броневике все-таки Прялкин собственной персоной.
Я недоуменно смотрю на Наума, но его это, кажется, только веселит. Но и он нет-нет, а оглядывается на вход банка. На третьем этаже здания банка, в самом углу, наконец, открывается окно. И одновременно из банка выходит старенькая уборщица с пластиковым мешком. Она, прикрыв ладонью глаза от солнца, с минуту смотрит на парад, потом аккуратно опустошает две урны, стоящие у входа. Через минуту медленно ковыляет к мусорному контейнеру, стоящему за углом. Мне его отсюда не видно.
Но вот появляется Алексей с большим чемоданом в руках. «Ленин» - теперь я уже не сомневаюсь, что это Прялкин, поворачивается на своем броневике и своим жестом «вождя» указывает на Алексея. Что он при этом говорит, я не слышу. Зато «солдатоматросы» начинают громко ржать. Теперь мне хорошо видно Валерку, но не видно машин, стоящих у парапета
Алексей на крыльце останавливается и ставит чемодан рядом. Чемодан стоит секунд пять, а потом… вдруг легко начинает сам собой подниматься по какой-то замысловатой траектории – вверх и куда-то в сторону от меня – в сторону, как мне кажется, броневика. Броневик останавливается и вся колона соответственно тоже. Образуется щель между машиной и впереди идущей частью колоны, и через эту щель я вижу какое-то движение у машин. Одновременно вижу плывущий теперь уже высоко в воздухе чемодан и Валерку, который пытается что-то достать из кармана.
Раздается сильный хлопок петарды, чемодан на лету буквально разваливается на мелкие куски и из него начинает сыпаться огромное количество зеленоватых бумажек, быстро устилающих асфальт.
Раздается еще один сильный хлопок или треск. Последнее, что я вижу – из-за парапета, прямо из речки Орловки, как черти из табакерки выскакивают камуфляжные ребята. Последнее, потому что доски подо мной проваливаются, и я куда-то лечу – разумеется, вниз. Лечу долго и противно, задевая по пути за металлические трубы и обломки досок. В конце концов, я оказываюсь лежащим на груде битого кирпича. А прямо перед своим носом вижу часть толстой когда-то оштукатуренной, а теперь облупившейся колонны, как часть географической карты с очертаниями неведомых материков, обозначенных трещинами. Боли я не чувствую, но вид этой очень знакомой колоны вызывает во мне удовлетворение. Потом приходит и захватывает боль, и я отключаюсь.
Давно уже, может лет пятнадцать назад, читал книгу, кажется Моуди о жизни после смерти. Много было в этой книжке рассказов разных людей, которые однажды умирали, но были возвращены усилиями медицины на эту грешную землю, еще немного покоптить воздух. Много там всего было, и про разные туннели, канализационные трубы и свет всякий разный, и даже про то, как самого себя вроде бы видишь, а потом попадаешь в не пойми куда…
Только все это ерунда. Ничего похожего я не испытал. Либо этот самый Моуди с его как этот… респондентами, или как там их еще, наврали с три короба, или же я не умирал. Третьего не дано. Но это уже и не важно. Важно, что я чувствовал и видел.
Я снова был собакой непонятной масти. На шее у меня был очень тесный ошейник с длинной цепью. Этой цепи хватало от конуры с узким круглым лазом до низкого столика с компьютером у которого был… о, Боже, огромный плоский монитор. И конура и сам столик с компьютером находились в огромной и стерильно-белой комнате.
Обдирая бока я вылезал из этой конуры и бежал, гремя цепью к этому столику. Помню, мне ужасно хотелось что-то написать. Компьютер работал и на экране была незаконченная когда-то мной фраза – «Ну, и куда мы летим? У нас что теперь, ночная гонка «Париж- Дакар»?..
Вы попробуйте сжать руку в кулак и кулаком что-нибудь высокохудожественное изобразить на клавиатуре компьютера. Может быть, у вас что-нибудь и получится, но вот собачьей лапой – проверено, ничего не выйдет.
В отчаянии я принимался скулить. Немедленно цепь начинала тянуть меня обратно в конуру, и, несмотря на все мои героические сопротивления, я снова оказывался в темной и тесной собачьей будке.
Это повторялось много раз – цепь ослабевала, я рвался наружу, чтобы, добежав до столика и немного поскулив там, вновь быть притянутым насильно в темноту. Врагу не пожелаю.
Между этими бесконечными и в конечном итоге бессмысленными попытками, я все же видел чаще всего воспаленные, чуть ли не красные глаза Аленки, то коротко стриженную жгучую брюнетку, имя которой я никак не мог вспомнить. Возле нее суетился Алексей. Раз один мелькнула вечно озабоченное лицо капитана Смирнова…
При этих мимолетных «видениях» я совершенно не ощущал своего тела – его просто не было. На моем лице торчала какая-то маска и мешала мне дышать. В эти секунды мне ужасно хотелось что-то сказать, спросить, и даже, черт возьми, потребовать, но эта маска снова и снова заставляла меня закрывать глаза, возвращая в собачью будку.
Сколько это продолжалось – не знаю. Помню только, что во время очередной попытки вылезти из конуры…
Нос мой неожиданно утыкается в теплые ладони, пахнущие земляничным мылом. Потом у лба своего чувствую легкое дыхание, и прохладные губы целуют мои закрытые глаза. Я понимаю, что все, весь этот кошмарный бред позади. Не открывая глаз, пытаюсь улыбнуться, и мне кажется, что это у меня получается. ОНА совсем рядом и от этого мне становится совсем спокойно и хорошо.
Я просто сплю.
Когда же я окончательно пришел в себя, то, открывая глаза, я очень рассчитывал, что снова увижу Валеньку. Но… (Между прочим, на мне «ошейник» - корсет такой, почти до ушей, и с ногами… «вертолет»… полный. Со стороны, наверное, приятного мало, а уж мне самому… удержался – не заскулил)
- Ну, вот и хорошо. Пришел в себя, молодец.
Перед кроватью сидит капитан. Или уже майор, если я ничего путаю. Да, майор Смирнов. Настоящий Смирнов.
- Не хлопочи глазами, Иваныч. Здесь она твоя ненаглядная. Спит рядом в комнате, устала очень – больше месяца с тобой тут. Можно сказать своими руками вытащила. Завидую, ей-ей, завидую. Ну, а я чего здесь? Меня, можно сказать, в отпуск выгнали, вот я и решил на несколько часов подменить ее. А то она никого к тебе не подпускает. Пришлось приказать, ты уж извини.
Ты, я вижу, уже соображаешь, и тебе, конечно же, не терпится узнать, чем дело закончилось? Так и
