В толк никак не могла взять Санда – почему не ругаются взрослые ни тогда, когда вся детвора летит к реке, ни тогда даже, когда прыгает с небольшого предречного камня – всегда скользкого и от того опасного, а ругается только, когда спускается кто-то к левому берегу, гонит сразу же, если только увидит.
А разберись – разумно ль? Как по Санде, так гнать их всех надо с камня, где и правда упасть можно, Санда и сама боялась жутко, каждый раз залезая для прыжка, а не залезешь – сочтут трусихой, вот и старалась, хоть ноги дрожали, а саму потряхивало. Но нет, не ругались взрослые, только головами качали, может своё детство помнили, может знали, что над детьми веет особенный ангел, который в обиду их пустякам таким не даст, да и те, кто постарше тут же вроде всегда…
Так то под запрет не попадало!
А вот левый берег попадал! А если посмотреть, то что там дурного? Даже наоборот, спуск совсем безопасен, и даже водой как бы ступени промыло в земле, спускайся как по ямкам, да только не оскользнись. И вода там мелкая, и даже камней острый вроде бы и нет – а чего гонят? Да и мост положен крепкий – по нему в самый раз на другой берег пройти, а там тихо, спокойно – лесом тянет, да кроме леса там и нет вроде бы ничего, но нет – нельзя!
Не понимала этого Санда. Видела, что и женщины, когда к реке полоскать идут, так тоже – левый берег как не для них, всё только правее, хотя и мосточек же есть, и перейти можно, но нет, справа сидят, где совсем неудобно, где коренья жёсткие к самой воде ползут, в них с полной корзиной белья запутаться легче лёгкого. Да и камней тут островатых много. Оно и не больно очень-то, терпимо, но обидно. Да и если руки поранить, то можно всё бельё запачкать, а оно почти чистое было…
Нет, не понимала этого Санда.
Спросила у матери – почему, да что и как? Удобней ведь там! Даже ребёнку ясно. мать же, тяжело и печально вздохнув, ответила странно:
– Не всегда что удобно то верно, не ходи сама на левый берег и друзей отводи, не то беда будет.
Вот и весь сказ! Словно слова дорого стоят и точнее объяснить уж нельзя. Но Санда не отстала, спросила опять – почему, да что и как?
Мать вздохнула снова, словно сам разговор этот расстраивал её:
– Беда по ту сторону реки живёт, поверь и запомни накрепко, как я запомнила.
Вот и весь ответ! Да добро бы только мать Санды так думала, но нет – каждый же житель, завидев их попытки перебраться на левый берег, да там устроиться, уходил в такую брань и заходился таким криком, точно каждый из них совершал преступление или что-то неприличное и гнал, гнал тотчас:
– Беду накликать хотите?
– Да какую беду-то? – не выдержала однажды Санда, которая устала в свои детские годы от этой загадки.
Старуха Эйша осеклась, даже отчитывать их за дерзость устала, а потом глянула прямо на Санду, да усмехнулась нехорошо, темно:
– Беда, девочка, всегда одна и та же – смерть.
Санда только плечами пожала. Она знала, что умереть можно от лихой, как её тётя. Или ещё вот – в пожаре, как недавно угорел мельник. Или ещё можно умереть от старости. А ещё от волка. Нет, про воду тоже знала, не дурочка, но знала, что если плавать умеешь, то вроде бояться-то и не надо. А кто, скажите на милость, из здешних детей плавать не умеет? Да даже слабый Тадо…
Не поняла её Санда, но спорить не стала – её воспитали хорошо, и спорить не приучили.
Так и шло. Дети понемногу пытались нарушить запрет, но как назло – всегда кто-то был рядом, точно все взрослые их поселения сговорились меж собой и делили дозор поровну. К осени и зиме было легче – пусть в их краю и было тепло, а вода всё же леденела так, что не до купания было вовсе и если и ходили дети на реку, то вместе с женщинами, как помощники, тут уж не до игрищ было.
А однажды, когда стояла жара, Лала вдруг указала рукой на запретный берег и сказала:
– Смотрите-ка, какие ягоды!
Прискучневшая орава чуть оживилась. Доступный берег был почти что обглодан полностью, оставались только жалкие подгнивающие ягодки, да несколько зеленых, а левый берег, запретный, но такой близкий… что ж, даже через речку были видны тяжёлые кусты, склонившие свои ветки под весом ягод, которые были там совершенно не нужны, ведь по ту сторону и не было ничего, кроме как леса, а им лазать туда запрещалось.
Запрет запретом, но дети есть дети. А тут ещё и цель! Да и на всех хватит, домой принести можно.
– Вы что, нельзя! – пискнул кто-то из младших, но его тотчас осмеяли. Взрослых поблизости не было, жара кипела и гнала их по собственным делам, дурманила головы, это только детскому народу всё нипочём.
– А мы по одному! – Драгош всегда был быстр на решения. – Я мигом, туда и обратно!
Босой и весёлый, он не слушал ни возражений, которые слабо пытались прорваться, ни восторга. Может и страшно было ему, а всё же нельзя было бояться неизведанного.
– куда-а…– старуха Эйша как из тени вышла. Но крик потонул её и напрасно пыталась она протиснуться к мосту. – Стой, чёрт такой! Стой, кому говорю! Вот тебе уши-то…
Она не успела договорить. Драгош достиг левого берега, не слушая никаких криков. Он потянулся к первому же кусту, чтоб показать свою маленькую победу и вдруг полетел вниз, в воду.
Два раз мелькнуло его тело в спокойной реке, один раз плеснула слабеющая рука и всё стихло, как не было, оставив после себя бесконечно жаркий день и ошалевшую детвору.
К реке уже спешили мужчины, конечно, с правого берега, но что они могли – люди? – пока добежали, пока опустились в воду, всё было кончено. Тело Драгоша достали из воды в полном молчании и напрасно пытались выбить из его лёгких воду.
Что запомнилось Санде больше всего, так это то, что Драгош не лежал на камнях, а его вытащили будто бы сидящим, точно он просто перепутал землю и воду, и уселся на какой-то речной камень. Глаза его были страшно и пусто раскрыты, рот распахнут, но вода не шла. Вечный крик остался под водой. Под той самой водой, где, кажется, и вовсе нельзя было утонуть, так как не сильное было там и течение. Тем более кто – Драгош! Весёлый смелый Драгош, который всегда показывал свою храбрость и прекрасно умел плавать. Он и до левого берега много раз доплывал, игнорируя мосток, по которому ходили в лес взрослые, да и то – всегда толпой, словно страшились, и с веселыми брызгами плыл прочь, когда взрослые гнали его от левого берега и кричали страшными голосами.
А теперь Драгош был мёртв и голосила старуха Эйша…
***
– Одно только правило… только одно, – разочарованы взрослые, смотрят на детвору так, что виноватят, и не кричат, а только смотрят с горечью. – Только одно место, куда нельзя ходить, и даже этого вы выполнить не можете!
– Это случайность! – кто-то ещё отбивается, плачет, хочет себя оправдать, вернуть себе то доверие в глазах взрослых, которое утрачено, стёрто этой горечью.
– Это просто случайность!
– Он поскользнулся!
– Да, там было скользко…
– Это могло случится где угодно.
Санда молчит. Ей кажется, что происходит что-то чудовищное, и какими-то ужасными видятся ей люди, и взрослые, и дети. Первые обвиняют детей, которые и сами должны быть потрясены, хотя разве не вина их, сильных и знающих, мудрых и разборчивых, в случившимся? Знали же, что отпускают, да знали куда. Неужели думали, что всегда уследят? Что всегда остановят словом?
Вторые отбиваются. Да так отбиваются, будто бы Драгош и сам виноват – поскользнулся и их всех подвёл!
Санде становится тошно и жутко от всей этой горечи и обвинений, от досады и от того, что она вмешана в это. Надо было остановить Драгоша, но этого никто не сделал, она в том числе, так что же теперь кричать? Виноваты все. Драгош тоже, но он уже заплатил.
– Идём, – мама появляется спасением, волшебным кругом. Санда с радостью цепляется за её руку. Ей не хочется быть здесь.
– Рина, ты куда? Твоя дочь была там! – их пытаются остановить, но не на ту напали.
– Моя дочь ничего не знает. И ей пора есть. Как и вашим детям. Хватит на сегодня с нас улицы, пора домой, мы все потеряли сегодня нашего друга, нашего Драгоша.
Рука у мамы дрожит, но Санда держится крепко. Мама не даст в обиду, мама защитит.
Дома молчание. Ледяное молчание, но недолгое. Мама не злится, она просто собирается с мыслями, чтобы решиться на этот разговор:
– Я в своём детстве никогда не нарушала запрета. Нам хотелось на левый берег, но мы не шли. Мы уважали своих родителей.
Санда смотрит с удивлением.
– Ка-ак? И в твоём детстве?..
Она теряется. Ей казалось, что это издевательское запрещение было только для неё, только в её время, но нет – оказывается, маме тоже было любопытно, тоже интересно.
– А ты как думала? – усмехается мать, – думала, что это только вчера появилось?
Санда вообще об этом не думала.
– Спорили, конечно, много. Всё гадали – почему нельзя, и хотелось, честно скажу. Из какой-то внутренней вредности и проказливости. Но мы стояли на берегу. Много глазели, плавали по реке, приближались, а не выходили. Были и у нас такие как Драгош, но знаешь в чём разница? Мы таких останавливали или сразу же бежали жаловаться. Двое-трое держат, один ищет взрослого, а тот как услышит, так и бежит уши крутить всем без разбора.
– Мы его не остановили, – признаётся Санда и опускает голову. Вина проступает в ней. – Не подумали.
– Не подумали, – эхом повторяет мать. – Времена изменились, да…
Санда молчит. Матери не нужно укорять её, она и сама теперь прекрасно
