справляется с этим. Могли же хоть что-то сделать? Могли. Но не попытались, не решили, что это важно.
– Ладно, – мать кладёт руку на голову Санды мягко, боясь напугать её хрустальное детство своими тяжёлыми мыслями и правдой. Впрочем, она уже опоздала. А всё же не хочется рушить до конца, – ты жива, и это важнее всего. И слава богам за это. Санда, ты умная девочка, и я думаю, ты запомнишь, что без тебя моя жизнь ничто. Я не могу представить каково сейчас родителям Драгоша…
Мать вздрагивает и бросает быстрый взгляд на окно. Дом Драгоша через два дома от их, но Санде кажется, что даже сейчас она слышит плач от тех домов. А может быть и не кажется вовсе, а правда?
– Мам, – Санда с трудом обретает силу в голосе, ей непонятно кое-что и сейчас и хочется прояснить. Она бы не стала, не хотела, но раз все так говорят, и раз такой случай, то может быть стоит? – почему нельзя на левый берег? Что там?
Мама вздрагивает, потом качает головой:
– я даже не смогу хорошо тебе рассказать…
– Расскажи как умеешь! – отзывается Санда и её сердце бьётся часто-часто в волнении. Неужели тайна почти раскрыта?
– Я и не помню многого, – признаётся мать, – в детстве хорошо помнила, но годы идут. Остаётся страх. Страх из детства. Впрочем, после сегодняшнего дня страх будет и с вами. Я думаю, вы усвоите урок. Но если хочешь знать правду… старуху Эйшу знаешь? Думаю, она тебе не откажет. Скажи, что я не помню и боюсь помнить всё, а тебе, так и быть, разрешу узнать. Только для того, что бы ты поняла, что это не шутки и в следующий раз не пустила ни Драгоша, ни кого-либо ещё!
Голос матери внезапно становится суровее, но тут же смягчается. Санда даже испугаться не успевает.
***
Старуха Эйша рада гостье. К ней редко кто захаживает – сварливой она видится всем, а без неё никуда! Санда и вовсе в её доме впервые. Стучала робко, надеялась, никого в доме нет, да куда там! В доме Эйша и сразу Санду к себе впихнула, за стол усадила, да принялась отвар медовый ей наливать и пирог открыла – пахучий пирог, ещё тёплый, как живое тесто…
Ну точно ждала гостей!
– А я и ждала, – отвечает Эйша на невысказанное удивление, – ко мне идут всякий раз, как что-то случается. Что-то древнее, понимаешь? Я ж старше всех. Нет, мельник, конечно, постарее будет, но он из ума выжил уже лет десять назад, а я всё своим умом живу!
Не понимает Санда, но кивает осторожно, а потом, робея, спрашивает про левый берег и торопливо добавляет, что мать отправила.
– А чего она сама-то не расскажет? – удивляется Эйша. – Чего ко мне погнала?
– Говорит, что не помнит, – осторожно отвечает Санда.
Эйша смеётся, и на удивление Санды, смеётся весело, как молодая, будто и нет за нею прожитых лет, их груза, будто и нет сегодня горя.
– Видать я сильно ей уши крутила, все мысли да память и вытянула! – веселится Эйша. – Она ж в детстве такая вздорная была. Уж сколько раз я её лично с моста стягивала!
Санда против воли открывает рот. Эйша понимающе вздыхает:
– Что, сказала, что сама-то никогда и родителей уважала? Запреты взрослых за законы считала? все так говорят. Я и сама тебе то же скажу. И всякий скажет. Да обязательно вздохнет, что времена поменялись, а они людей-то не меняют. В каждом поколении находится кто-то шебутной…
Эйша отмахивается, не хочется ей продолжать этой речи. Санда же пытается представить свою маму, которая лезет к левому берегу и её ловит Эйша и крутит ей уши, и у неё не получается. Это же мама!
– А вообще-то несмешное то дело было, – вдруг мрачнеет Эйша. – Тебе скажу, раз другие не хотят, а ты такая любопытная. Левый берег – это смерть. Причём, даже плавать у него не так страшно, как на землю его вступить. Поняла меня?
– Нет, – честно отвечает Санда.
Эйша кивает.
– Да оно и неудивительно. Чуднее было б если поняла. Да только там то живёт, что древнее тебя и матери твоей. Я сама ребёнком была в те дни… что так смотришь? Думаешь, всегда старухой моталась? Сама б до моих лет дожила! Не было в моём детстве такого запрета, больше опасались за прыжки в реку с камня, чем за берег, и свободно все ходили туда-сюда, если вздумается, и плескались, и играли, и никто не гонял никого.
Санда замирает. Голос Эйшы крепкий, лишён старости, когда она говорит о прошлом, когда не кричит на них. Это непривычно и странно.
– Потом приехал в наши края один богач. Ну, сейчас на него посмотри, так он так – средняя рука, не более, а тогда, по нашим меркам, да по босоногому детству, да по голоду – богач.
Эйша задумывается, потом качает головой:
– А может и изменились времена? Наверное изменились. Но да ладно, пустое. Поселились, значит, в доме. В богатом доме поселились, конечно – он сам, жена его и сын. Сын был какой-то нелюдимый, странный, ото всех сторонился, всё время молчком. На улице не ходил почти, с детворой не знался.
– У нас Борко такой же, – Санде хочется показаться взрослой и сознательной и она влезает в разговор, – он почти не ходит из дома!
– Да то дурак, – отмахивается Эйша, – обыкновенный, какие всегда бывают, а тут другое! Веяло от него чем-то злым, недобрым. Он и смотрел если кто попадался, так не как человек смотрит…
Эйша зябко поводит плечами. Годы берут своё, память уже должна выцветать, а её всё ещё потряхивает от того взгляда, что в детскую память её въелся намертво.
– Позже мать его проговорилась, что он им и неродной вовсе был, что подобрали да пожалели… одного не вспомню, то ли из семьи их, родственником приходился, то ли друзья – но да это уже дела не меняет. Им одиноко было. Она болела, а ребёнок сиротой остался. Взяли его, пригрели как своего, а тепла взамен не получили. Она-то поохотней общалась, чем вся семейка! Муж отвечал вежливо и холодно, про сынка я уже сказала, а она нормальная.
Эйша притихает, пытается вспомнить лицо той женщины… не хватает памяти! Помнит только, что повеселела она очень скоро…
– А после и свой ребёнок у них появился. Брат, стало быть, тому зверёнышу. Ну, тот и сам себе был шибко на уме, а тут, как такое дело, так ещё и злиться стал. Родители уж хотели его в город сослать к аким-то своим родственникам. А он возьми да сбеги. Прямо так и сбежал. Его, конечно, искали, да только тогда никак не нашли. Думали, в лес убежал. В лесу же всякое бывает и по сей день.
– А потом? – Санда не выдерживает. Ей не нравится «тогда никак не нашли».
– Нашёлся, – отвечает Эйша, – как река подмерзать стала, как течение её ослабло, так и всплыл. Много месяцев уж прошло, так что узнали по остаткам одежды.
Она молчит, выбирает слова. Помнит из детства, что шептались взрослые, будто бы убили его собственные родители, не то отец, не то и отец и мать. И вроде бы боялись они так за младшего сына, и произошло то случайно, и старший уж злобу проявлял и застали они его вроде бы с подушкой в руках в изголовье постели брата…
Помнит из детства, а ответить не хочет за эту память. Людей тех уже нет давно, зачем на память их клеветать, если сама не помнишь?
– С тех пор кто на плач стал жаловаться у реки, кто на стон, – продолжает Эйша, – всякому своё слышалось. Кто душу людскую знает? Может и скорбела душа, может досада была, а может…
Осекается. Не докажешь, нечего и тревожить пустыми словами.
– Те его оплакивали, конечно, только мне кажется, что они чуть ли не счастливы были, а может быть и заблуждаюсь, в этом меня не слушай. Слушай в другом. Года три ещё прошло, а тут и младший их утонул.
– Как это? – Санда вздрагивает. – Как Драгош?
– В точности как Драгош. Бежал по мостику, игрался, берега достиг, упал и не всплыл. Вытащили потом. Помнишь, каким Драгош был? Словно сидел?
Санда кивает, не в силах найти слова.
– И того также вытащили. И через месяц Юску также. И ещё Гнешу, Марло, Домну… – Эйша прикрывает глаза, она помнит не имена, а лица и их позы. – Пригласили тогда ведьму. А может и сама пришла – у ведьм такое есть. Она и сказала, что всякий из детей, кто левого берега коснется, тот себя в жертву и определяет. Сказала, что утонувший, первый мальчик, за берег левый цеплялся, хотел выплыть, да только ноги были перебиты и он не смог. Так и осталась его злоба на левом берегу. С тех пор – запрет.
Эйша смотрит на Санду сурово и требовательно. Поняла ли? Услышала ли? Нет, не дано ей услышать, не дано ей, конечно, понять, ведь не жила она там, не помнит она тех стонов и тех слёз, что слышались в реке, пока не устал первый утопленник. С тех пор была осторожность, но каждое поколение кто-то рисковал. Хорошо, если Драгош последний.
– Это всё правда? – тихо спрашивает Санда.
– В реке опасно, с левого берега мир мертвеца, – отвечает Эйша, – и это опасность. Он живёт под водой и каждого ребёнка, кто достиг левого берега, тянет к себе.
Она не говорит о том, о чём Санде лучше не знать. Она не говорит об одиночестве того мальчика, явно одиночестве, раз он ищет себе друзей и компанию таким жутким способом. Не говорит о том, что первым вытянул своего братика… почему? Из мести? Или и правда был привязан к семье и ревновал их любовь? Кто теперь разберет, когда утекло столько воды? Остался подводный дух и опасный левый берег.
– Иди и помни, – наказывает Эйша, – левый берег – путь на дно. И другим скажи. Останавливай, зови…
Санда обещает. В груди её какая-то жалость, смешанная с ужасом. Рассказанное Эйшей ей как сказка, но что-то есть в этой сказке такое, что не даёт ей просто так отмахнуться. Санда еще не знает, что с завтрашнего дня все взрослые запретят детям играть на реке в целом, и ходить туда можно будет только с кем-то… да и будет там всегда кто-то из взрослых.
Подводный дух не получит новой жертвы ещё долго.
Не знает Санда и
