История Черныша
Мне было лет шесть, когда с родителями мы поселились у моей крестной Ксении. У неё была собака Черныш. Надо сказать странная собака, она совершенно не лаяла. Если кто приходил, выглядывала из будки, а потом подбегала к знакомому человеку, а если заходил незнакомый, то возвращалась обратно в будку. Почему она такая, я узнала позже.
Сначала эта собака жила в другом дворе и хозяева у нее были другие.
Но началась война, хозяина собаки призвали на фронт, а жену и детей он отправил в эвакуацию к родственникам в Кировскую область.
За собакой стали присматривать сын Ксении Павлик и Митрофан, у которого брата и дедушку ранили и отправили в госпиталь.
Во время оккупации немцы вошли в тихий дворик, вытолкали хозяев из дома и заняли его. Женщин, бывших хозяек заставили убирать, выстрелили на всякий случай пару раз в будку, но собаки там в тот момент не было.
В это время Павлик и Митрофан сидели за хатой во дворе у соседки Матрены, смотрели через частокол в соседний двор, прикрывшись веткой сирени, и держали пса на руках, не давая ему издавать никаких звуков.
– Тихо, Черныш, тихо! – шепотом приговаривал Митроха. – Не то убьют. Видал, как фашист в будку стрелял? То-то же! Сиди тихо, – он погрозил пальцем. – Ты, Павло, держи его за нос, не боись, вин не покусает. А я пиду, разведаю, шо на этой улице делается, може там фашистов нема.
Митрофан зачем-то по-пластунски подполз к калитке, потом встал и приоткрыл ее, выглянул в образовавшуюся щель. Немцев на улице Шевченко было, пожалуй, даже больше, чем на улице Ленина.
Матрена и ее подруга Евдокия стояли у забора, наблюдали за происходящим. Фашисты всё шли, шли, заходили во дворы, селились в лучших домах, гонялись за курами и поросятами, стреляли в них, если не могли догнать.
Несколько немцев подошли к учителю Андрею, которого списали по ранению с фронта.
Евдокия и Матрёна напряглись, взяли друг дружку за руки, сейчас фашисты увидят фуражку с контурами звезды на кокарде, поймут, что он воевал против них, и расстреляют его. Высокий худой немец, видимо, старший по званию, подозвал учителя к себе, тот опираясь на палочку, подошел.
– Фамилия? – спросил офицер на своем языке, но учитель понял его и ответил тоже по-немецки.
– Моя фамилия Швец.
– Как? Как? Шварц? – переспросил офицер, при этом букву «р» он не выговаривал, и получилось что-то среднее между Швец и Швац.
– Ну, можно и так, – учитель понял только, что немец не выговаривает букву «р».
– Ты есть немец? – поинтересовался офицер.
– Немец, – кивнул учитель, так его называли ученики в школе, потом пояснил. – Учитель немецкого языка.
– Ты есть учитель? – вновь спросил офицер.
– Да, учитель.
– Ты учишь немецкому языку?
– Да.
– Ты есть наш человек?
– Да, – автоматически кивнул Андрей.
– О! Я! Я! – тоже закивал фашист.
И начал что-то объяснять солдатам и офицерам. То, что потом случилось, очень насмешило Евдокию и Матрену. Немцы стали по стойке смирно перед учителем, некоторые из них застёгнули воротнички, нарвали травы, сделали веники и начали обметать пыль с обуви. Несколько солдат принялись чинить забор, сорванный горе-воинами со столбов и просто приставлен к ним. Потом, намного позже Евдокии объяснили, что в Германии очень уважительно относятся к учителям.
У Андрея в доме поселился немец, по имени Генрих. Он назначил учителя своим личным переводчиком, потому что русского языка не знал. Остальные фашисты пошагали дальше по улице.
Дошла очередь и до Евдокии, но она сама выбрала жильца, увидела немца в офицерской форме и предложила ему поселиться у неё, так как её дом самый лучший на квартале, и поэтому должен жить здесь только старший по званию. Офицер согласился с нею. Евдокия показала ему комнату, немец остался доволен.
В это время Митроха прикрыл калитку, вновь пополз по-пластунски за Матренину хату.
– Нет, Павло. Мы не сможем пока выйти и на эту улицу. Фрицев много, хоть бы сюда не сунулись, ходят везде, хаты, шо получше шукают, да заселяются. У нас в поселке точно так же було.
Павлик только головой кивал.
– Ты, Черныш, не гавкати, а то стрельнут, – обратился Митроха к псу, тот жалобно заскулил.
– Ох, лучше б ты немой був, а Павло балакающий. Забот у меня с вами вот сколько... – Митроха ладонью чиркнул по подбородку.
Черныш снова заскулил.
– Йисты хочэт, – догадался Митроха. – Терпи, друг. Все мы чего-то хотим, но терпим же. Если жить охота, то и не то стерпишь.
Во двор к Матрене заглянули немцы, но селиться не стали, хата показалась им слишком обветшалой. Она и правда была слегка покосившейся, под соломенной крышей, еще не просохшей от недавнего дождя и казалась черной в лучах заходящего солнца. Матрена, часто крестясь, прошла по дорожке и скрылась в своей хатёнке, сейчас казавшейся ей самой лучшей не только на всей улице, но и во всём мире.
– Да, не дай Бог, с этими антихристами в одной хате находиться, да еще в такой тесноте, две комнатки всего. А то ведь и выгнать могли бы, где мне тогда на старости лет жить. В сарае? А зимой как? Ой, слава тебе господи! Ой, слава тебе господи! – Матрена уже била поклоны возле иконы.
Митроха наблюдал за женщиной через окно.
– С неё сейчас толку мало, – пояснил он Павлику. – Она нам не подсобит, только хуже может сделать.
И снова по-пластунски подполз к калитке и приоткрыл ее. По улице ходили немцы, они о чем-то говорили на своем языке и громко смеялись.
Митрофан опять вернулся за хату.
Начало смеркаться.
Через частокол мальчишки увидели, что дворник Савелий вышел из дома, сел на скамейку и закурил.
– Дядя Сява, дядя Сява, – тихонько позвал Митроха.
Савелий оглянулся.
– Вам что, пацаны? – так же шепотом спросил он.
– Дядя Сява, помоги Черныша домой отвести, так шобы немцы его не убили.
– Ох, пацаны, пацаны, – покачал головой Савелий, сделал затяжку и бросил окурок.
– Сейчас пойду, гляну, что на улице происходит, – он встал и пошел через двор к своей калитке, вышел на улицу. Его не было очень долго, потом он зашел в Матренин двор уже с другой улицы, подошел к мальчишкам. Тут же, увидев Савелия в окно в окно, из хаты выглянула Матрена и спросила:
– Тебе что надо, Савелий?
– Да вот пацанов сейчас домой отведу, – ответил он.
– Ой, господи, а что они тут делают? – перекрестилась Матрёна.
– Черныша спасают.
– Ой, господи, и собака тут.
– Хороший пес, – Савелий потрепал Черныша, тот заскулил в ответ.
– Тихо ты, тихо, – тут же остановил его Митроха.
– Да, куда ж вы его? – спросила Матрена.
– Куда и пацанов, до Ксении.
– А немцы?
– Нет у нее немцев. Ветхая изба – сказали, так что пусть пёс сидит у нее во дворе. Днем в сарай прячьте, – обратился он к мальчишкам, – а ночью может гулять, только надо уговорить его не лаять.
– Это мы уговорим, дядя Сява, это мы можем, мы его сегодня весь день уговаривали, и он слушался, – пояснил Митроха.
– Тогда, за мной!
Савелий выглянул из калитки, убедился, что улица пуста, сделал знак мальчикам, они вышли следом. Глядя на них, Матрена стала часто креститься.
Учителя немцы взяли к себе переводчиком, не зная, что он помогал партизанам.
А пес прожил до 1961 года.
