отшатнулась и шепнула что-то матери.
— Не думаю, что это правильно, милая, — ответила мать. — За стол. Прошу тебя.
Алис покорно села. Я занял место напротив.
Солнечные блики прыгали по молитвенному уголку нашей просторной столовой. Ее со всей душой обставляла еще моя бабка, потому как мать, уроженка Бреслау, Нижней Силезии, долго не могла привыкнуть к благоговению, что питали баварцы к кухне, как главному, сакральному месту в доме. Даже в самый пасмурный день здесь царил уют и тепло.
Посуда сливалась с белоснежной скатертью, поблескивало столовое серебро, обычно появляющееся на обеденном столе по торжественным поводам. Дымил тонко чайник, утренний сквозняк покачивал шторы с кружевом по краю, цветки красной герани на подоконнике. Белые сосиски, из нежнейшей телятины, слегка отваренные уже ожидали на тарелках с аппетитнейшим островком сладкой горчицы.
Отец пребывал в приподнятом настроении. Я сказал, что вернулся насовсем, и он был на удивление словоохотлив, много шутил и смеялся. Дополнял сводки матери о погоде, мюнхенских сплетнях, о том, кто за три года умер, родился или женился. Говорил об изменениях в доме с той дотошностью, будто я ослеп и не мог сам оценить, как обновили библиотеку, гостиную и восточную спальню на втором этаже.
— Харди, а что случилось на прошлой неделе, не поверишь! — мать, похоже, не собиралась есть. – Мадам Полин вызвала дух Марии Антуанетты, той самой королевы Франции, которую казнили. Что мы только у нее не спрашивали!.. Оказывается, у нас много общего. Любимые цвета голубой и золотой. Как я люблю, представляешь? Ну точно моя комната!
— А что горло на срезе стынет, не жаловалась? Ха-ха-ха! — рассмеялся отец. — Магда, Магда... Ну нельзя же быть столь доверчивой. Шут знает, с кем связалась твоя крашеная мумия мадам Полин. Ведь в городе каждому – от прачки до бургомистра – доподлинно известно, в каких тонах спальня фрау Шефферлинг! Ха-ха-ха!.. Леонхард, что на сегодня? Какие планы? Полагаю, тебе стоит прогуляться по городу. Смотри-ка, и погода благоволит. Последнюю неделю дождь лил как из ведра. Раз даже со снегом. В заморозки Магда понесла невосполнимые потери. Что там померзло в оранжерее, ты жаловалась?
— Берта не закрыла окно… – подхватила мать. – А на улице и правда загляденье. Настоящая весна. Солнце, оно что счастье. Будит все вокруг. Уверена, это наш Харди с собой привез тепло и хорошую погоду...
– Зима тревоги нашей позади, к нам с солнцем Йорка лето возвратилось…[4] – помешивая кофе, я подмигнул Алис.
На груди у неё поблескивала жемчужная подвеска. Алис спешно поправила блузку, застегнула верхнюю пуговичку.
– Mademoiselle Alice, pourquoi vous êtes si triste? Est - ce que vous manquent les croissants français? Je vous invite se promner chéz moi ,puisque il fait beaux. Les confiseurs allemands dans la cuistance des bonbons et des gâteaux ne cèdent rien au confiseurs français [5].
Родители переглянулись.
— Ты говоришь по-французски?.. Как... неожиданно, – отец заскрипел пальцами.
— Некоторое время я был в Париже, — ответил я. — Вот и скоротал вечерок другой. К слову, французский не так уж и сложен, как его расписывают сами лягушатники. Довольно аналитичный, если не сказать ущербный. Будь Клопшток родом из какого-нибудь там Руана, он не создал великую "Мессиаду"[6].
Алис сидела как на допросе. Надгробие смотрелось бы живей и веселее. Ни секунды не mademoiselle, выросшая во Франции, – где кафе и ваниль, воздушные шарфики, пропитанные шармом и легкомыслием, и не флиртуют, и не хихикают разве памятники.
— Совсем из головы вылетело! — защебетала мать, заполнив паузу. – С вечера в полнейшей растерянности, что подать к обеду. Телятина — слишком повседневно. Быть может, куропаток? Харди, новая кухарка — волшебница и кудесница. Отменный кулинарный вкус. Из продуктов, положенных по продовольственным талонам, она творит чудеса! Ее перепела с брусникой и можжевельником неповторимы. О, так давайте перепелов и подадим?
— Не слышу ответа на свой вопрос, mademoiselle, — сказал я поверх перепелов с куропатками. Допускаю, своего немецкого Алис стеснялась, потому сторонилась беседы. Но мой французский был не так уж скверен, чтобы удостоиться разве молчания да тупого взгляда куда-то вниз. — Что насчет кафе и пирожных?
Алис молчала. Приборы остались нетронуты. Руки не покидали колен, взгляд — пустой тарелки. Ответила опять же на немецком:
— Я не ем пирожных с фашистами.
Нож взвизгнул по тарелке, и воцарилась тишина. Переглянувшись с отцом, мать неловко сгладила:
— Харди, она немного не поняла... Ведь правда? Не поняла? Она хотела сказать, что... что... Какая я беспечная! Алис предупредила меня, что плохо себя чувствует. Зря настояла. Милая, ты можешь идти. Я провожу тебя...
— Сидеть, — сказал я. Обращался к Алис, но села разом и мать.
— Не будем портить столь чудесное утро. Право, что произошло? В конце концов, девушка не виновата, что стала жертвой гнусных языков вражеской пропаганды, — улыбнулся я и откинулся на спинку стула. — Так вот, дорогая Алис. Во-первых, фашисты - в Италии. Боров-дуче и его банда смуглокожих истеричных недоумков. Но я понимаю, что именно вы хотели этим сказать. Слово от лица стра-а-ашных и кровожадных оккупантов Парижа, который целый месяц изображал героическое сопротивление! — я рассмеялся. — Так вот, допустим, Прага. Я там был. Цветы, улыбки и сотни тянущихся рук. Так встречают освободителей.
— Освободителей? — эхом повторила Алис.
— Освободителей, освободителей. Или вы считаете справедливым, как обошлись с Германией согласно Версальскому договору? Отобрать исконные земли. Восточная Пруссия, Западная... Раз слышали об "оккупантах", наверняка не слышали, в каких условиях там жили оторванные от исторических корней немцы. Оторванные с кровью, с мясом. А издевательства и унижения в Польше до сентября тридцать девятого? Бромбергское "Кровавое воскресенье"[7] после него? Когда зачищали улицы от немцев. Находили ножик или неисправный револьвер - расстреливали на месте. Оружие! Немецкие диверсанты! Не щадили никого. Даже детей. Они тоже были среди трупов с связанными за спиной руками. Так что, милая кузина...
– Советский Союз – тоже оторванная с мясом территория, где издевались над немцами? – зло спросила она.
— Советский Союз — огромный рассадник заразы, безбожия и ереси. В Риге на моих глазах из подвала вытаскивали трупы латышских гражданских. Изувеченных, раздетых. Только благодаря солдатам Рейха в такой подвал с трупами не превратилась и Европа. Окончательно уничтожить этот рассадник, также есть высшее предназначение великого германского народа. Стать освободителями от красной заразы коммунизма.
— Вы лжете. Лжете!
Я наконец увидел её глаза – вязкие, размыто-зелёные. В своем глупом геройстве она выглядела забавно. Эдакая куколка в образе Жанны Д`Арк. Чертовски хорошенькая куколка!
— Фройляйн Алис, моя милая кузина, — улыбнулся я, — мы обязательно продолжим этот разговор позже. Если у вас есть вопросы, я готов на них ответить. Правда, таким волшебно красивым девушкам, как вы, я предпочитаю говорить не о войне, а дарить комплименты.
Я посмотрел на часы. Хотел назначить время, но Алис выскочила из-за стола.
— Маленький вопрос. Что это было? — повернулся я к отцу. Он молчал, хмуро уставившись в тарелку.
За него ответила мать:
— Харди, будь милосерден... Девочка столько пережила...
— Мне плевать, что она там пережила. Она должна быть благодарна за то, что Германия приняла ее. Я не вижу этой благодарности...
— Милый, я поговорю с ней, не волнуйся.
— Очень на это надеюсь, мама, — отпил я кофе и, поморщившись, отодвинул чашку. — Новую кухарку оставить без жалования в этом месяце. Не знаю, что до ее стряпни, но эти помои — не кофе.
4
Со дня возвращения прошла неделя. Мирный город произвел впечатление унылое, плоское и чуждое, вроде картонной декорации. Каждый день был как надоевший до оскомины кадр: обывательское болото с кофейными завтраками, милыми улыбками и ежевечерними прогулками вдоль долгих липовых аллей.
Выходные к черту смыл дождь. Проливной, бросающийся на стёкла, он отрезал мутной стеной от запланированных встреч, старых мест и знакомых.
...Капли барабанили по подоконнику, ветер хрустел деревьями и сплевывал поломанные ветки в стекло. Бодрый марш радио воодушевил, но ненадолго. Сменившая его сводка о положении наших войск полоснула по сердцу. Сквозь мокрое стекло я видел свою часть, своих солдат, друзей, свою жизнь... Грызла тоска.
Бормотание радиоприемника запиналось от грозы. Сон не шел.
Я блуждал от стены к стене, курил, опрокидывал коньяк. Забавлялся игрой в кости, затем отгадыванием карт, вытащенных наобум из колоды. Экстрасенс из меня выходил дрянной, но разглядывание голых милашек скрашивало неудачи.
Около часа ночи я почувствовал прилив сил, а мелькающие тела все настойчивей толкали на волнительные приключения. И черт бы с принципами, так новый штат прислуги не хвастал ни единой молоденькой горничной. А ехать куда-то в непогоду…
Дубликат ключей пришелся кстати. В комнате горел тусклый ночник, под потолком билась ночная бабочка, в стекло – дождь. Алис спала не в постели, а на диванчике возле ширмы с китайскими цаплями, в жемчужной сорочке, не прикрывающей и колен, в позе, будто случайно задремала.
Присмотревшись, я поднял с пола раскрытый томик. Клопшток, "Мессиада". Но больше изумил выбор закладки. Впрочем, он же все объяснял.
Наша прогулка, время которой я назначил за завтраком, не состоялась. Строптивица-кузина не пришла. С того дня Алис бегала от меня, как мышь от кошки. Старалась не попадаться на глаза, а если уж случалось, то ускоряла шаг и разве не пряталась по-детски за ладошку.
Я не настаивал. Бывает.
Но на неделе ко мне заглянула мать и от имени Алис попросила прощения за некрасивую выходку и вызывающее поведение. На вопрос, почему же кузина лично не явилась, мать путано и долго плела про "женскую гордость", "застенчивость", "мужской первый шаг" и прочее. Перед тем как уйти — естественно, услышанный бред я не воспринял всерьез — вовсе заявила: "Чтоб ты знал! При первой встрече я назвала твоего отца " деревенщиной" и "неотесанным баварским увальнем". Однако это не помешало мне потом страдать ночами и выискивать его в толпе!"
Тогда я не понял, к чему мать добавила отца? Сейчас же, увидев Алис в довольно соблазнительном виде, с Клопштоком в ногах, моим фото в качестве закладки...
Алис улыбнулась сквозь сон, будто отвечая моим мыслям. Я убрал с ее лица волосы, сел рядом, осторожно спустил бретель. Обнажившаяся грудь покрылась мурашками, когда поводил пальцами вокруг соска. Общий вид и тепло кожи окончательно заглушили сдержанность и секретность.
Я открыто ласкал Алис. Она же рвано дышала, терзала в пальцах сорочку, еще больше оголяя бедра, ерзала ногами... К девушке со столь крепким сном можно было вполне заглянуть не раз и не два.
В окне сверкнула молния, следом оглушительный удар грома. Алис открыла глаза. Не завизжала, не двинулась, но вместо улыбки теперь смотрела с оцепенением всадника Боденского озера.
— N'aie pas peur, je ne te ferai rien mal[8], — успокоил я.
— Что вы себе!.. — она прикрылась подушкой. — Как здесь?.. Уходите! Я буду кричать!..
– Тш-ш-ш... Конечно будешь — от
