Колесо кареты тяжело ударилось о выбоину и херес в его руке плеснул через край бокала, оставив несколько янтарных капель на бархате сиденья.
— Нервничаешь? — усмехнулся сидевший напротив Кристоф Вольф, его покровитель. — Не каждому выпадает такая честь, должность придворного композитора, Иоганн. Фридрих неплохо разбирается в музыке.
Иоганн выдавил из себя улыбку. Предложение действительно было заманчивым, мог бы с семьёй наконец вырваться из рутины Лейпцига. Но для этого требовалось удачно пройти сегодняшнее прослушивание у короля. Иоганн подготовил фуги и токкату.
Его провели в зал пропахший воском и духами. Стены тускло отсвечивали золотым орнаментом. Музыканты в ливреях прусского двора замерли в ожидании. Посреди зала стоял сам король: без королевского великолепия, в простом сюртуке, и флейтой в руках.
Его взгляд остановился на Иоганне.
— Герр Бах, — сказал Фридрих, — не раз доводилось слышать, что в импровизации вам нет равных. Желал бы убедиться сам.
По залу прошёл ропот одобрения.
— Позвольте предложить вам тему, — сказал король. — А вы сочините на неё фугу.
Фридрих поднёс флейту к губам и заиграл. Тема была с коварством: резкие интервалы, хроматические повороты, ускользающее разрешение. Это был вызов, брошенный знаменитому лейпцигскому кантору. Придворные с напряжением наблюдали. Одни в предвкушении, другие в ожидании провала.
Иоганн почувствовал, как на лбу выступил пот. Тема уже жила в его голове и в ней постепенно проступал порядок. Сел за клавесин. Пальцы на мгновение замерли над клавишами. Затем зазвучал первый голос. Ему ответил второй. Фуга начала рождаться на глазах у двора. Звучала великолепно; полифонические голоса расходились, сталкивались, вновь находили друг друга. Казалось, ещё миг — и музыка распадётся. Но финал прозвучал словно искусно разрешённая загадка.
Когда Бах закончил, двор разразился аплодисментами. Но в глазах Фридриха мелькнула скука.
— Безупречно, герр Бах. И всё же… без души.
Расстроенный Иоганн покинул королевский зал, придворные занялись новыми развлечениями. Вольф сочувственно похлопал его по плечу.
— Жаль. Его Величество… человек непростой.
Его отвели не обратно к карете, а в небольшую аскетичную комнату, примыкавшую к главному залу. Слуга принёс бутылку рейнского вина. В углу стоял небольшой клавикорд. На пюпитре лежал единственный лист бумаги, на котором была записана простая народная мелодия. Ниже, выцветшими чернилами, значилось:
Моей сестре Вильгельмине.
От Фридриха.
Бах смотрел на лист, на дверь, ведущую обратно в зал. Перед ним лежала тайна не короля, а брата. Видел грусть в глазах Фридриха, недавно умерла его любимая сестра, Вильгельмина.
Внезапно тема короля обрела иной смысл. Не вызов. Не игра в мастерство. В её угловатости, в напряжённых интервалах слышалось что-то беспомощное. Бах сел за пыльный клавикорд. Взял простую мелодию с листа и бережно вплёл в неё тему Фридриха, но не как предмет для виртуозной игры, а как второй голос той же скорби. Королевская тема плакала. Народная мелодия отвечала ей тихим утешением. Музыка дышала медленно, будто боялась разрушить хрупкое равновесие между памятью и болью. Мелодия, постепенно возникавшая в комнате, не походила ни на что из написанного им прежде. Плотное переплетение голосов уступило место простоте.
Бах писал до рассвета, забыв о вине, дворце, собственных амбициях.
Утром попросил частной аудиенции. Фридрих выглядел усталым в утреннем свете.
Бах сел за клавесин и заиграл. Когда музыка смолкла, Фридрих долго смотрел туда, где когда-то сидела Вильгельмина, затем перевёл взгляд на Баха. Ничего не сказал. Только протянул руку.
Adagio. Johann Sebastian Bach
