ГЛАВА III
1
Задержанная, большая бесформенная женщина с рыхлыми щеками, около получаса рыдала и заламывала руки, как в дешевом водевиле. В перерывах — просила воды и снисхождения.
Близился конец рабочего дня. В протоколе первичного допроса значились имя, дата и город рождения, другая малозначительная информация. На отдельном листке — сброс пяти парашютистов из "Тётушки Ю"[1].
— Фрау Абель, давайте оставим эмоции. Соберитесь. — Я забрал перепачканный помадой стакан. — Итак, зачем вы хотели приобрести "Телефункен" Гросс-супер 776[2]?
— Я?.. Я не хотела! Я собиралась брать другой! Не этот!..
— Какой же?
— Что какой?..
— Радиоприемник какой собирались брать?
— Радиоприемник?.. Да, сейчас... Как же... Название такое... — морщила она лоб.
— «Грюндиг Фюрт», «Блаупункт», «Джувел два», «Луксор», «Радионетте», — набросал я, ибо наверняка трудно вспоминать то, чего и не знала: — «Тандберг», «Филлипс», «Зенит»[3]... «Гройтер Фюрт»[4].
— Да... Кажется, последнее...
— «Гройтер Фюрт»? В самом деле? — усмехнулся я.
Вероятно, женщина почувствовала подвох и тоже улыбнулась:
— Простите, я ничего не понимаю в технике.
— А кто понимает? Кто это обвел? — ткнул я в газетную страницу. — Из всех объявлений отмечена только модель с широкой зоной покрытия. Газета ваша? Метки ваши?
Старуха съежилась и снова заколыхалась в рыданиях. И ведь голоса не повысил...
Воды в графине не осталось. Рисовать шестого парашютиста было некуда и некогда.
По сигналу конвойный увел задержанную: до завтра.
Я убрал дела в сейф, навел порядок на столе, наточил карандаши. Походил, потянулся, похрустел шеей. Подумал, что поясной портрет фюрера неплохо перевесить: с боковой стены на противоположную двери, меж окон. Ровно в пять запер кабинет. По пути заглянул ознакомиться с майским графиком.
На вопрос: почему вдруг у меня образовалось дежурство третьего, обер-лейтенант полиции Генрих Шторх продолжил невозмутимо поливать цветы.
— Вы напомните, кто? — спросил он.
— Оберштурмфюрер Шефферлинг, криминалькомиссар реферата А1, — напомнил я.
— И что вас не устраивает, криминалькомиссар Шефферлинг?
— Второго я возвращаюсь ночным рейсом из командировки. По-вашему, криминаль-секретарь, меня должно устроить к семи заступить на сутки с вокзала?
Шторх пожал плечами:
— Я составил график, его утвердили. Есть приказ. Так что все недовольства и вопросы к вашему непосредственному начальству... Полейте два горшочка на шкафу, будьте любезны.
— Обратитесь к вашему непосредственному начальнику.
— Бросьте, ничего личного. Вы должны понимать, какое сейчас время. Выспитесь в поезде. Лично я в поездах сплю гораздо крепче, чем в постели. Поменяйтесь с кем, ну не знаю, что еще... Так поможете? Прихватило спину с утра, сил нет.
Шторх подставил стул и накинул поверх... старый военный плакат.
— Не стоит, — ответил я. — Достану так.
***
Заканчивался апрель. Если не считать получение жетона сотрудника IV Управления и безрезультатных поисков квартиры, пусть и не столь близко к «зданию без таблички» на Дитлинденштрассе 32-43, минувший месяц не был богат на события.
На метро я опоздал. Но посчитал, что к лучшему — надо было проветриться, да и погода благоволила прогулкам.
Тепло распахнуло окна домов, балконы пестрели выставленными цветами. Ветер надувал красные полотна, гнал по брусчатке сорванное объявление. Полоскал нос то цветущей сиренью, то свежей выпечкой, то духами, что неслись вслед цоканью каблучков и кокетливым улыбкам по-летнему одетых девушек. Иногда стучали молотки: заколачивали витрины еврейских лавок. Еврейский вопрос вот-вот должен был решиться «окончательно».
Накануне Национального Дня Труда[5] улицы опутали разноцветные треугольники гирлянд. Было ностальгически жаль, что в прошлом остался довоенный размах празднеств. Я помнил, когда по случаю дня рождения фюрера устраивались четырехчасовые парады с оцеплениями. Закидывать ногу в прусском шаге на солнцепеке не так весело, как шелестеть флажком по ту сторону оцепления. Но все равно, я с удовольствием бы вернул то время. Отмотал пять-шесть лет назад.
Или неделю вперед, к выходным. Утром посидеть где-нибудь за городом на берегу, а вечером — в кафе, тоже с видом на воду. Растянуть один-другой бокал вайцена[6]. Ни о чем и ни о ком не думать...
Особенно о скотах, вроде Мозера или Шторха.
Командировка в Нюрнберг, дежурство, пакости по мелочи, вроде плаката под ноги... Что дальше? Слежка? В тире предложат на выбор вальтер или ТТ? Ночью разбудят вопросами на русском? Болваны. Мозер, так точно! Есть же люди, с годами не выветриваются.
Совсем рядом раздался велосипедный звонок и знакомый свист.
— Э, очки купи!
Хельмут засмеялся и, спешившись, протянул руку. Выглядел он возбужденно-веселым, глаза блестели. От портсигара отвернулся: бросил.
— Ты потому румяный такой? — хлопнул я его по и без того красной щеке. Почему-то только левой.
— Это? Да... отлежал. Ха-ха!.. Ты-то куда пропал? Не видно, не слышно. Как ни позвоню, отсутствуешь. В церкви хоть будешь в воскресенье?
— Да, разумеется.
— Отлично. Там и поболтаем. Ладно, поскакал я. Надо конвертов купить, пока почта не закрылась. Летят что-то, не наберешься.
— Попробуй писать меньше бесполезностей. Помогает.
Хельмут снова заржал, потряс меня за плечи и проорал куда-то в высоту:
— Мы будем шагать и дальше! Когда все разобьется на осколки!.. Сегодня принадлежит нам Германия, а завтра — весь мир!..[7]
Я поглядел на окна, коим так вдохновенно декламировал Хельмут. Живя в другой стороне Мюнхена, он зачастил с прогулками близ нашего дома.
Внутри, в холле, поджидала еще одна жертва весеннего безумия. Хваставшая на днях рождением пятого внука Марта, экономка, умилялась букетику ландышей.
Заметив меня, заволновалась и как бы в оправдание проговорила:
— Рука не поднялась выкинуть такую-то прелесть... Я поставлю их в воду?
***
Асти клацала зубами, пытаясь поймать здоровенную муху, жужжащую, как пропеллер. На вопрос: почему почта разбросана по полу, завиляла хвостом.
— Него-о-одница, — потрепал я ее за уши и стал собирать то, что когда-то было письмами, уведомлениями от банка и страховой компании. Выяснения, кто оставил корреспонденцию на уровне вытянутой лапы, приберег на потом.
До ужина оставалось полчаса, и я разложил на столе ветошь, ружейную смазку, паклю. По центру — вальтер. Для настроения включил радио. Хмыкнул, вглядевшись в марку. Строго глянул на Асти:
— Ничего запрещенного не слушала? Смотри, попадешься!
Вместо ответа Асти с лаем кинулась к двери.
Кто-то стучал.
С отцом мы не разговаривали с вечеринки. На службе пересекались редко: у заместителя шефа мюнхенского отделения Тайной государственной полиции и рядового сотрудника не так много точек пересечения, а обыденные вопросы мы согласовывали в письмах через прислугу. Теперь отец расхаживал взад-вперед, строил рожицы рычащей Асти и многозначительно вздыхал:
— О-хо-хо... Вот и вторник кончился, завтра уже среда. А там новая неделя... Обещали, погода испортится... Что у тебя? Освоился на новом месте? Никаких проблем нет?
— Мелочи, — глянул я ствол на просвет. — В тире стрельбу уводило. Не смертельно, но заглянуть к технику нелишнее.
— Ну да, дело нужное… Что с Мозером? Поговаривают, вы на словах сцепились пару раз.
— Рабочий момент. Что-то еще?
Помолчав, отец сел в кресло, продолжил без загадочной дружелюбности:
— Да, я пришел не за новостями. Имеется дело. Возможно, оно тебя заинтересует.
Я пожал плечами. Возможно. Но вряд ли.
— Сегодня в парке я встретил Вильгельма, старого приятеля. Он показался мне встревоженным. Разговорились... На его ферме пропал управляющий. Вместе с ним содержимое сейфа.
Я усмехнулся. Бывает.
— Полицейских Вилли не жалует, — продолжал отец. — К тому же Эрна, его супруга, в положении. Чужаки в форме, снующие повсюду, бесцеремонные вопросы, волнения ей совершенно ни к чему. Опять же, по времени розыскные действия могут затянуться надолго. А промедление в подобных делах, сам понимаешь, крайне нежелательно. Есть вариант с частным агентством, но чем отличаются действующие полицейские от бывших? Отсутствием жетона разве что. Леонхард, я подумал, что если тебе заняться этим делом? Опыта поднаберешься. И не только.
Отец выводил на лакированном подлокотнике невидимые узоры. Не менее аккуратно подбирал слова. Говорил мягко, тихо, внимательно глядя в глаза.
Размышлял я недолго:
— Сомнительная история. Нет. Извини.
Отец заскрипел пальцами, что-то обдумывая. Внимание его привлекла газетная вырезка. Без очков он щурился, рассматривая с расстояния вытянутой руки:
— Хм... Все-таки БМВ? Ай, дьявол, хорош! Кожаный салон, дерево, наверное? Рокот двигателя, что шум моря. Друзья завидуют, девушки любезничают, престиж...
Я вырвал листок. Жаль, не с рукой.
Отец улыбался:
— Даже если ничего не получится, затраченное время будет щедро оплачено. Ручаюсь. Вилли не поскупится. Подумай.
— В чем подвох? — спросил я. Повторил вопрос трижды, до тех пор, пока отец не сдался:
— Не подвох. Небольшая техническая сложность. Шероховатость, обозначим так. Что-то слышать или видеть могли рабочие на ферме.
— И?
— Хозяйка молодая, потому персонал исключительно женский. А мужчины... Помимо Вилли и пропавшего управляющего, есть еще двое. Но они не немцы. С ними общался только управляющий, он немного знал русский.
— А мне, по-твоему, на пальцах их расспрашивать?
— Ну почему же. Кристиан Кройц, к примеру. Если не ошибаюсь, именно он занимался переводами каких-то русский поэтов, не суть. Где-то у нас даже был подарочный экземпляр с автографом.
Отложив пистолет, я вытер руки от оружейного масла. Что говорить, прикидывал не раз: красавец БМВ ощутимо царапнул бы по карману, а лезть в долги, особенно сейчас, когда нужна еще и квартира, помощница по хозяйству... Да и вообще, деньги никогда не бывают лишними. Как и осторожность, впрочем. Ну а Кристиан — смышленый, надежный, ненужных вопросов задавать не будет. Хороший вариант. Правда, Кики месяц как дулся за шутку на вечеринке. Ну да ничего. Лучшему другу он никогда не отказывал, не откажет и на этот раз.
2
Накрапывал дождь. Усиливающийся ветер рвал с деревьев листья и бросал на лобовое стекло. Редкие прохожие ежились и, поглядывая на свинцовое небо, спешили к остановке.
В Зендлинг-Вестпарке на углу Пауль-Лагард-штрассе я торчал уже битые полчаса. Приехал заранее. Припарковался, чтобы просматривался вход в ателье: унтерменшен с остальными мастерицами в шесть не ушла. Потому, докурив третью сигарету, я перебежал дорогу к витринам с мужскими манекенами.
Свет внутри и движение появились не сразу.
– Открой, ну? Не узнала?– поторопил я.
Унтерменшен помотала головой, указала на табличку «закрыто» и… ушла.
Я снова загремел кулаком по стеклу. Появилась другая женщина с какими-то лоскутами и свирепостью минотавра на не менее «привлекательном» лице. Приложил к стеклу жетон — мера крайняя, но тянуть и придумывать изощренные комбинации было некогда. На отцовском мерседесе ехать в незнакомое место, ещё и в непогоду я не рискнул – не хватало увязнуть в деревенской глуши, так что до электрички оставалось
