пахнет. А что, этот ваш Петр, только петли смазывает, или знаком со слесарным делом?
— Не удивлюсь, если так. О рукастости славян ходят легенды... Нет, не понимаю. Почему Мориц мне ничего не сказал? — Адельберг еще раз лично провернул ключ в замке. – Получается, пока я ужинал с семьей, Мориц специально шумел, создавая вид, что присматривает за тем первым, что переносил мебель… Сам же подговорил Петера сделать дверь, вскрыть сейф, забрать «Викторию»… и в ночь бежал? Подлец!
Вздохнул уже я.
— Нет, не получается. Не знаю, расстрою вас или обрадую, но даже с драгоценностью в десятки тысяч рейхсмарок человек вряд ли решится бежать без зубной щетки, бритвенного набора, чемодана, вещей, сбережений, а главное — документов. Так что самое время побеседовать с вашим рукастым скифом.
3
Относительно стройной и жизнеспособной мне виделась следующая версия. Остарбайтер открывает сейф в кабинете Адельберга. Делает это под прикрытием Краузе, который тоже вряд ли действовал в своих интересах. Брошь слишком незаурядная и дорогая, а следственно, проблемная, чтобы заявить ее, как лот на аукционе, сбыть через ломбард или как-то иначе. Фойстель, который не один год осаждал Адельберга предложениями о продаже, вполне подходил на роль заказчика. Не случайно, что дальше "обсуждения" и "согласия на словах" дело с выставкой не зашло, никаких бумаг не было подписано. Вероятно, коллекционер хотел еще раз убедиться в качестве броши, ее подлинности перед тем как дать отмашку Краузе. Позже Фойстель избавляется от сообщника. Остарбайтера не тронул, возможно, потому что не знал детали кражи.
Эти детали я и планировал выяснить.
Начал с обычного: имя, сколько лет, откуда родом и как давно в Германии. Петер-Пётр оказался сопляком — не было и восемнадцати. Невысокий, коренастый, с широким лбом и мелкими чертами смуглого лица, он без конца вжимал голову в грязную робу с нашивкой "OST" и поглядывал на дверь, куда по моей настоятельной просьбе вышел хозяин.
— Спроси, знает ли он, почему здесь? — сказал я Алис.
— Слышал, что пропал герр Краузе... — сразу перевела она. — Но ему ничего не известно.
Остарбайтер избегал моего взгляда. Дышал, как побитая собака: часто, с хрипом.
— Жаль, — продолжил я. — Было бы лучше, если дело решилось тихо, без полиции. Потому что там будут разговаривать иначе. Зададут вопрос, выслушают ответ и поднесут зажигалку под подбородок на пять секунд. Опять спросят... Десять секунд. Пятнадцать. Если ответ не изменится, допустят, что ты говоришь правду. Зададут следующий вопрос...
Увидев зажигалку, парень испуганно попятился.
— Нервы? Перестань. Пока здесь я, а не полиция. Уверен, мы поладим. Так ведь?..
Я протянул портсигар. Остарбайтер боязливо взял сигарету, кивнул, заложил ее за ухо.
— Что с рукой?
— Менял стекло и порезался, — перевела Алис.
Остарбайтер прижал перемотанную левую кисть к груди. Показать порез отказался. Пришлось настоять. И не зря. Пореза не было, но был ожог и маленькая фотокарточка, припрятанная в грязных бинтах.
— Милая. Невеста? — улыбнулся я. — Наверное, ни дня без письма?
Парень засмущался, ответил неуверенно. Алис замотала головой и повторила вопрос громче. Она не первый раз повышала голос: в начале разговора стояла рядом со мной, теперь жестикулировала едва не перед носом остарбайтера.
— Он писал письма, но ни разу не получил ответа, — переводила Алис. — Потом случайно он нашел в золе камина герра Краузе обгоревший клочок своего письма. Но он просит ничего не рассказывать хозяину.
Я сочувствующе покачал головой.
— Разумеется… Если хочешь, напиши пару строк прямо сейчас. А мы отправим, — я вырвал из блокнота лист. Посмотрел на Алис: — Нам ведь не сложно?
Алис с недоверием, но поддержала. Должен признать, она оказалась удобной в работе: понимала сразу, переводила быстро, беспристрастно. Наверное, несостоявшаяся пощечина придала ей здравомыслия.
Пока остарбайтер ковырял карандашом, я зашел за спину и пощелкал над его ухом пальцами. На щелчки у правого уха он не отреагировал, у другого — обернулся. Глуповато заулыбался.
— Он недавно упал, когда чинил крышу в дождь... Из уха пошла кровь, теперь он плохо слышит, — перевела Алис. — Еще он спрашивает, вы правда передадите письмо?
Я забрал исписанный листок.
— А герр Краузе правда пропал так уж внезапно?
Остарбайтер сник, мотнул бритой головой и уставился в пол. Было в нем что-то от скота — тупая угрюмость, осторожность, еще дикая вонь пота и немытого тела.
Сомнений не осталось, он что-то знал.
Я сел рядом.
— Петер, ты славный парень, я сразу это понял. Умелый, неглупый, не из болтливых. Но пойми, Адельберг и негодяй Краузе — еще не вся Германия. Да, да. Ожог – его рук дело? Не бойся, тебя никто не накажет. Германии, ее заводам и предприятиям нужны такие рабочие, как ты. Я лично дам рекомендацию в тот же Байер[15]. Там, отличные условия. Положен отпуск, разрешается гулять по городу, покупать сувениры, слать письма... Я помогу! Но доверься мне. Я должен знать, что поручаюсь за ответственного и, главное, честного человека...
Дублируя интонацию, Алис говорила мягко, но настойчиво. С ее голосом речь приобретала особую проникновенность.
— Посмотри, — я сунул ему под нос фото. — Красавица полгода не получала вестей о тебе. Что она решит? Вспомни ее глаза, голос, смех… Вспомни, как пахнут ее волосы… Неужели ты хочешь, чтобы кто-то другой вдыхал их запах?
Остарбайтер устало закрыл глаза, заговорил.
Двадцать шесть минут. И давить особо не пришлось.
Со слов щенка суббота складывалась иначе, чем рассказал Адельберг. Дверь, например, была исправна. Петр ее только смазал, как делал много раз до того. А еще в субботу Краузе забил до смерти второго рабочего. Адельберг был в ярости, ударил управляющего и заставил лично носить оставшуюся мебель. Словом, остарбайтер был уверен, если что и случилось, Краузе получил по заслугам. Вот только наказал его «не человек».
Я был уверен, лжет остарбайтер. Но надо было признать очевидное — моя первоначальная версия разлетелась, как на противопехотной мине. В клочья.
Как-то в Варшаве мне дали приказ изъять документацию и пленки из сейфа кинотеатра. Сейф был той же штифтовой конструкции, что и у Адельберга: с буквами и цифрами. Я велел солдатам сейф попросту вскрыть, но Фриц приволок откуда-то перепуганного поляка. Поняв задачу, тот прижался к сейфу и так обжимался порядочное время. Когда поднялся, дверь открылась. Я не понимал, как поляк смог подобрать шифр? Фриц растолковал: у профессиональных взломщиков сверхчувствительные пальцы, они не «подбирают», а чувствуют срабатывание запирающих штифтов.
Вряд ли Петр, глухой на одно ухо и с грубыми, толстокожими клешнями, ювелирно, без повреждений открыл сейф. Это не замок починить. А если учесть, что снаружи стоял грохот переносимой мебели и крики управляющего, то даже стетоскоп не помог бы уловить щелчки и шумы внутри замка.
Мог ли Краузе украсть брошь? Мотив отомстить хозяину имелся. Почему в таком случае он не поживился деньгами? И почему Адельберг смолчал о конфликте. Сам задумал авантюру, избавился от управляющего и теперь уверенно осыпал того подозрениями? Ведь сейф именно открыли, а шифр знал только Адельберг. Но зачем в таком случае возня с расследованием?
— Положи, — прорычал я.
Алис торопливо закрыла продолговатую, обитую светлым бархатом коробочку. Адельберг, крутивший футляр, все-таки забыл его.
– Это от той самой броши Картье? — спросила Алис.
— Той самой. Если верить хозяину.
— А вы ему верите?..
— Конечно.
— Потому что он немец?
— Разве этого недостаточно? — ответил я.
Алис явно что-то смущало.
— Понимаете, — сказала она, — внутри, на родных футлярах обычно стоит печать. Золотая вязь, под ним крупно "Картье"... Здесь ее нет.
— И много ты видела работ Картье, чтобы так заявлять?
— Не верите, подумайте сами. Брошь заказана в восьмом году? К этому времени "Картье" уже поставлял драгоценности царской семье в Ленинград... То есть Петербург. Стал бы старейший ювелирный дом Европы упаковывать роскошные изделия в подобные безликие коробочки? — отвечала она довольно уверенно, хотя руки заметно дрожали, голос тоже.
Я припомнил пару-тройку покупок в ювелирных лавках. Футляр поднес ближе к свету — в самом деле, никаких печатей или клейм. Когда в большевистской России унтерменшен держала в руках что-то дороже серебряных ложек и медной проволоки, не знаю, но доля истины в ее словах присутствовала.
Найдя нужный номер в записной книжке, я вышел в коридор. Где-то мне попадался на глаза телефон.
4
Звонок расставил все по местам.
Сказать, что я был вне себя, — это не сказать ничего. Шел десятый час. И столько времени потратить впустую! А ведь мог бы позаниматься с Асти в клубе собаководов, сходить на футбол, отдохнуть в пивной или с Чарли...
Успокоившись сигаретой, я вернулся в кабинет.
Адельберг снова игрался с футляром и увлеченно беседовал с Алис. Та слушала внимательно, кивала.
— ...самого столько раз предостерегал не делать перепланировку. Клянусь, я верю в Бога, в то, что Им создано, и что можно пристрелить. Но налицо факты, которые самого матерого скептика поставят в тупик. Это происшествие — одно из таких... О, герр Шефферлинг, я как раз рассказывал фройляйн, что...
— Мы уезжаем, — бросил я Алис: — Собирайся.
— Как? Уже? — опешил Адельберг. — Вы разве разобрались в деле?
— А должен был?
— Не понимаю...
— Я тоже. В одном уверен наверняка. В отличие от вас, инспектор, у меня много дел и мало свободного времени. Так что прощайте. Счет пришлю позже. А на будущее, если вновь станет скучно и захочется развлечься — в отставке чего не бывает, правда? — займите себя хотя бы... этим!
Я взял с полки фаллического африканского божка и впечатал в стол. Замешкавшуюся Алис толкнул в спину, чтобы не глазела, а пошевеливалась.
— Что случилось? Мы не можем так уехать! — Алис резко остановилась, высвободила руку.
— Мы? Ты что возомнила? Я сказал, уезжаем!
Она достала из сумочки вызывной колокольчик с узором и жемчужными вставками:
— Это я взяла у хозяина дома. Дети играли и нашли несколько дней назад недалеко в зарослях хмеля. Здесь грязь видна в орнаменте, видите? То есть его толком и не промыли. Краузе же утверждал, что колокольчик потеряли еще прежние владельцы.
— Тебе было сказано держать язык за зубами. Кто позволил болтать в моё отсутствие?
— Колокольчик серебряный! Блестит, аж сверкает, — упорствовала Алис, говорила скоро, с огнем в глазах. — Вы не поверили Петру, что он видел силуэты и огни в окнах по ночам, а он их на самом деле видел. И не только он. Стук в разных частях дома слышала прислуга, хозяйка, дети, сам Адельберг! Знаете, почему он перенес детскую со второго этажа? Потому что в прошлый вторник возле спальни дочерей раздался такой страшный грохот и стон, будто загремели «доспехи самого дьявола». Девочки так и сказали: «доспехи». Доспехи, вот в чем дело!
— Слушай, — начинал раздражаться я, — суеверия, волшебство, звуки по ночам... Дочь хирурга, а несешь бред! Ты позоришь имя своего отца. Пошевеливайся, если не хочешь добираться сама!
В конце коридора появился Адельберг:
— Леонхард, постойте, —
