Она явно скучала. С такой радостью согласилась прочесть мою рукопись, что даже я, видавший немало альтруистов на своём веку, удивился. Роман всё же, не рассказ. А почему бы и нет? С этих слов начиналось немало авантюр в моей долгой жизни. Я послал ей весь текст, без купюр и сокращений, которые готовил для издательства.
Она отозвалась даже раньше, чем я ожидал. И предложила встретиться, чтобы обсудить детали. Сама предложила, заметьте. Давно уже молоденькие девушки не назначали мне свиданий, пусть и деловых. Равно как и я не назначал встреч им. В последние столетия это вообще стало как-то утомительно: знакомиться, очаровывать, проверять, не слишком ли быстро человек поверил в невозможное. Люди, вопреки распространённому мнению, довольно охотно верят в невозможное, если оно обещает им хоть какое-нибудь утешение.
Так, что там у них теперь в моде? Герой в белом? Отлично. В гардеробной нашёлся изящный и с виду непретенциозный костюм, вряд ли она разбирается в модельерах, так что сойдёт за повседневный. Кафе? Да, пожалуй. Летнее кафе. Всё это заняло у меня достаточно много времени, так что лепить образ у зеркала пришлось наспех. Не показывать же ей то лицо, которое я вижу по утрам последнюю тысячу лет.
По дороге к кафе, сперва выбранному в парижском стиле, я вспомнил про плющ. Лёгкая пластиковая сетка, увитая плющом, экран, за которым можно расслабиться и не отвлекаться на улицу. Лучше даже вьющийся виноград. И, пожалуй, не Париж, а Прованс. Я крутанулся на каблуке, придя в восторг от собственной гениальности. Кафе получилось именно таким, как надо. И подошёл я к нему лишь на минуту раньше девушки.
Она пробежала глазами по немногочисленным посетителям кафе и близоруко прищурилась, глядя на меня. Я намеренно помедлил кивнуть в ответ, чтобы насладиться её смущением. Замечательно. Красивая? Да, наверное. Везде такие разные критерии.
Сегодня побуду героем, ведь ей именно такого не хватает в жизни. Им всем не хватает именно такого. На белом коне. Ничего-ничего, без коня вполне обойдёмся, встреча овеяна флёром делового разговора, пусть сама покажет, на что способна.
Она села напротив, положила на край стола планшет, тонкую тетрадь с загнутыми углами и ручку, которой явно доверяла больше, чем людям. Мне понравилась эта ручка. Такие вещи редко врут. Девушка не стала оглядываться по сторонам, не стала оценивать мой костюм, не стала делать вид, что ей всё равно, где мы сидим. Она просто посмотрела на меня и сказала:
– Спасибо, что согласились встретиться.
С первых звуков её голоса я увлёкся настолько, что забыл контролировать официанта, и он чуть было не прошёл сквозь наш столик. Теряю форму. Но какова речь, а. Похоже, у девочки есть задатки Переводчицы, диковинка редкая.
– Знаете, я читала взахлёб, это необычно для меня, приходится по работе вычитывать море скучных текстов, при этом выполнять корректорскую правку, увлечься смыслом при таком положении дел невозможно. Представьте себе, давно уже не трогаю классиков, вечно мне мерещатся неверные обороты и неудачные метафоры. У вас же всё иначе. Но… – она замялась на секунду и посмотрела в тетрадь, хотя явно помнила фразу наизусть. – Это же чтиво. Почему? Зачем? При вашей силе слога, богатстве языка…
– Это намеренно, – я скрыл заинтересованность под небрежностью. – Спрос, знаете ли. Из всего спектра востребованных тем выбрал самое близкое для себя и…
Она воспринимала всё слишком серьёзно. Опасное качество. Из таких людей иногда выходят святые, иногда редакторы, иногда существа, способные испортить вечность одним точным замечанием.
– Что вы будете пить, кофе?
– Латте с лавандовым сиропом, пожалуйста.
Я улыбнулся. Официант кивнул и принял заказ. Нет, надо всё же почаще выходить в люди, совсем отвык от всевозможных человеческих нюансов общения. Себе я попросил двойной эспрессо и ледяную воду. Тень от виноградных листьев играла в догонялки с солнечными пятнами прямо на пластике нашего столика. Или в чехарду. Я никогда не мог запомнить разницу.
Девушка открыла тетрадь и стала зачитывать замечания. Не торопясь, почти виновато, но без обычной человеческой робости перед чужим самолюбием. Каждый из отмеченных ей отрывков всплывал у меня в сознании собственными раздумьями. Как чётко она их уловила. Не общие места, не вкусовщина, не милая болтовня образованной девицы, которой хочется прикоснуться к чему-то большому. Она видела швы. Хуже того, она понимала, где шов оставлен нарочно, а где я просто поленился.
– Здесь вы притворяетесь проще, чем есть, – сказала она, легко касаясь ногтем экрана. – А здесь, наоборот, не удержались и начали говорить поверх персонажа. Он так не думает. Ему бы попроще. И злее.
– Вы уверены?
– Да.
Мне давно уже не отвечали так коротко. Обычно люди оставляют щели для отступления. «Мне кажется», «возможно», «простите, если ошибаюсь». Она не оставила ни одной. При этом вовсе не нападала. Просто ставила стул туда, где, по её мнению, должен был стоять стул.
Мне захотелось отблагодарить её чем-то особенным, и я создал цветочницу, задумчиво бродящую между столиками. Лаванда, она сказала? Пусть будет лаванда. Сиреневый букетик перекочевал из корзинки на столешницу. Почему, кстати, сиреневый, разве это не лавандовый цвет? Я проследил взглядом за удалявшейся цветочницей, в её корзинке сирень и лаванда были одного цвета. Моё упущение или шутка природы?
Моя собеседница приняла букет с достоинством. Улыбка едва тронула её губы, но взгляд остался спокойным и выжидательным. Пожалуй, я её недооценил. Не Переводчица, а нечто большее. Нет, вряд ли. Слишком долго я живу, чтобы не убедиться: среди людей такое невозможно.
Она взяла букет, поднесла к лицу, но не стала изображать восторг. Только чуть повернула стебли, словно проверяя, настоящие ли листья.
– Вы без ретуши выглядите гораздо приятнее, – вдруг сказала она и легко провела ладонью перед моим лицом.
На миг мне показалось, что кто-то распахнул окно в комнате, где тысячу лет не проветривали. Исчезли гладкая кожа, благородная седина, тщательно выстроенный изгиб рта, усталость, выданная за мудрость. Осталось то, что я обычно прятал даже от зеркал.
Её ладонь пахла лемонграссом и мятой.
– Настоящий вы гораздо лучше.
Но как это у неё получилось?
Официант принёс кофе и вазочку с водой для букета. Могут ведь, когда хотят. Постойте, о вазочке я не просил. Неужели…
– А виноград прекрасен, спасибо, – сказала она. – Давно я не сидела в таком уютном местечке.
– Но как вы узнали? Мы встречались прежде? – я говорил ерунду, такие встречи не забываются.
– Нет, что вы. Я обычная. Только свежей лаванды в нашем городе не бывает, тем более в начале марта. Как и винограда на летней площадке кафе. Я просто чуть более внимательная, чем вы могли подумать, а вы чуть более рассеянный, чем всегда.
Она сделала глоток кофе, поморщилась, размешала сироп и только после этого продолжила. Этот маленький бытовой жест почему-то убедил меня сильнее всего. Не торжественная пауза, не сияние глаз, не наследственная тайна. Человек, способный обнаружить трещину в реальности, всё равно сперва исправляет вкус кофе.
– И ещё… – тут она позволила себе улыбнуться, и словно солнечные зайчики метнулись из её глаз. – Мой дедушка был из ваших.
Сказать, что я опешил, значит обидеть мой богатый опыт потрясений. Подобная встреча лежала за пределами вероятного. А я, болван старый, забыл посмотреть на календарь этого мира, собираясь на встречу. Начало марта. Конечно. Поэтому лаванда. Поэтому виноград. Поэтому она так спокойно смотрела на мои дешёвые фокусы, пока я считал их жестами высшего порядка.
Взглядом я завернул пространство вокруг нашего столика, сделал вспышку молнии с громом. По брезентовому навесу застучали крупные капли летнего дождя. В кафе вскрикнула женщина, официант уронил ложечку, кто-то поспешно вытащил телефон. Девушка даже не обернулась.
– Зря, – сказала она. – Теперь им придётся это как-то помнить.
Я впервые за долгое время почувствовал неловкость. Не вину, нет. До вины надо дорасти. Но что-то рядом.
– Простите.
Она посмотрела на меня с интересом.
– Вот эту интонацию оставьте для второй главы. Там как раз не хватает.
Я рассмеялся. Гром вышел не слишком убедительным и свернулся где-то над крышей, как плохо написанная метафора.
Я взял девушку за руку.
– Вы бы согласились стать…
Я замешкался, подбирая слово. Ученицей? Помощницей? Наследницей? Все слова выглядели оскорбительно. Я только что предлагал ей место в своей системе, хотя сам ещё не понял, что она, возможно, пришла не входить в неё, а сдвинуть стены.
Она мягко отобрала у меня узенькую ладошку.
– Соавтором? Конечно, да. Но при одном условии.
– При каком?
– Вы перестанете делать вид, что пишете чтиво из коммерческого расчёта. Вы пишете его потому, что боитесь написать честно. Это не страшно. Все боятся. Просто у вас было больше времени привыкнуть.
Я хотел возразить. Даже придумал несколько блестящих фраз, каждая могла бы украсить мемуары, если бы я когда-нибудь опустился до мемуаров. Потом посмотрел на её тетрадь, на букет, на вазочку, которую создал не я, на мартовский дождь, совершенно летний и потому уже не принадлежащий ни одному времени года.
– Давайте вернёмся к роману, – сказала она.
И мы вернулись.
Через год наш роман переводили на большинство языков мира. Хреново переводили, насколько я могу судить. Впрочем, впервые за много столетий это не раздражало меня до желания перекроить несколько национальных литератур разом. Нельзя всё время создавать миры самому и потом жаловаться, что в них некому поправить тебе запятую.
