и выяснить, наконец, где же она живет. Почему-то юноша решил, что, зная адрес своей возлюбленной, он сможет приподнять занавес неизвестности, покрывающий все, что с ней связано. И снова неудача. И вновь она ускользнула из-под самых рук…
Громкий звон опрокинутого ведра разбудил Николая. Не понимая со сна, где он находится, юноша с удивленьем вертел головой в разные стороны. Иконы и фрески, лампады и свечи… Безрадостная действительность окружала его. — Опять сбежала, — прошептал он и поплелся к выходу, забыв даже перекреститься, покидая Исаакий. За то время, что он проспал, на улице поднялась метель. Холодная, колючая поземка, злобно шипя, стелилась понизу.
Лицо горело от колючего, напоминающего колотый лед снега. В голове у Николая звенела странная, равнодушная пустота; хотелось сесть на снег и ни о чем не думая замереть, может быть, даже просто замерзнуть, раз и навсегда, чтобы не было больше в его судьбе ничего: ни этого снежного Петербурга, ни этой таинственной и такой любимой Наталии.
— Барин, замерзнешь! — раздался чей-то громкий голос. Николай поднял голову и увидел, что рядом с ним стоит экипаж с двумя зажженными фонарями по бокам, и припорошенная снегом рыжая кобыла, громко вздыхая, смотрит на него искоса продолговатым глазом с длинными ресницами. После он заметил и возницу в огромном тулупе, с какой-то невероятно клочковатой бородой и вздернутым красным, сопливым носом.
— Ну, что барин, едем? Я беру недорого, — вновь обратился кучер к Николаю.
— Едем, — согласился тот неизбежно.
— Куда? — спросил настырный возница. — Может, к девочкам, согреться?
— К девочкам? — переспросил озябший Николя. — Да пусть и к девочкам! Только уж, голубчик, к самым дорогим!
— Э-эх! — вскричал возница. — Давно бы так! Но, но, Голуба…
Экипаж тронул, и Николай вновь погрузился в свои невеселые мысли, удивляясь самому себе, как этот пройдоха-возница смог так быстро уговорить его ехать неизвестно куда, неизвестно к каким девицам, к которым, честно говоря, у него и тяги-то никогда особой не было… — Искуситель, — прошептал он, закутываясь в шинель и погружаясь в теплую полудрему.
— Барин, приехали, проснитесь! — Громкий голос возницы вырвал Николю из крепких пальцев сна. Расплатившись, Николай вошел через большую зеркальную дверь внутрь, даже на первый взгляд, очень дорогого борделя.
Его окружила аляпистая, багрово-бархатная обстановка. Мягкие кресла, овальные зеркала, ковровая дорожка на лестнице — подобный интерьер он видел в купеческих домах своего родного Екатеринбурга.
К нему подскочил какой-то хлыщ с напомаженными волосами, от которого несло дешевым парфюмом.
— Чего изволите? Блондинку, брюнетку? Вам предоставить фотографии или желаете на удачу, по имени?… Его приторная улыбка предлагала, казалось, все прелести жизни. Изо рта у него дурно пахло.
Чтобы поскорее отделаться от его назойливого присутствия, Николай коротко бросил:
— Давай, голубчик, по именам.
В руках у приказчика тут же появился плотный картон с золотым обрезом. Близоруко поднеся его к своим бесцветным глазкам, тот монотонно начал:
— Елена, Катрин, Жоржета, Таточка, Екатерина…
— Постой, постой, — остановил его Николя. — Давай остановимся на Таточке.
— Прекрасный выбор, — похвалил его набриолиненный, — всего сто рублей за ночь, но какие у вас останутся воспоминания! Вы не поверите! Апартаменты номер семь, второй этаж, пожалуйте-с.
Поднявшись по крутой мраморной лестнице на второй этаж, Николай не без робости постучал в белую резную дверь с потускневшей бронзовой семеркой.
— Да, да, — раздался мелодичный женский голос, и он вошел в комнату.
На мягком полукресле с двумя смеющимися фавнами на подлокотниках, в живописной позе сидела полуобнаженная Наталия, его Наталия, его любимая Наталия.
— Вы? — прошептала она.
— Вы? — простонал он и, опустившись без сил на мягкий ковер пастельных тонов, горько и обиженно заплакал.
И лишь фавны, вырезанные из дерева на подлокотниках мягкого полукресла, скаля крупные зубы, весело и злобно смеялись.
