20. Зима.
Понимал ли он то, что он читал или «играл», постоянно нажимая одну и ту же клавишу – неизвестно. Только когда уже утром, проезжавший мимо переулка наряд милиции поинтересовался стоящей беспризорно открытой машиной, когда, наконец, догадались войти в открытый дом, то и тогда Саша сидел за роялем и время от времени давил гулко во что-то хлопающую клавишу. Правда, тетрадки уже не было. Юра, потом уже, зимой, буквально по сантиметрам исследовавший весь дом, все же нашел ее за картиной в гостиной. Но, прочтя, уничтожил. Вот такое решение принял. И, наверное, правильно сделал, поскольку, все, что было в этой тетрадке, не подлежало ни обсуждению, ни осуждению, ни даже просто знакомству для кого бы то ни было.
***
«А в то утро… в то утро, началась в доме какая-то суета. Кто-то приезжал и уезжал, что-то чересчур громко говорили, о чем-то спрашивали. Потом увезли Инну, как была, в одном нижнем белье, можно было подобрать какое-нибудь платье… может быть то, синего бархата с глубоким вырезом, она в нем выглядела очень сексуально.
Потом появилась Варя с Юрой. Тоже чего-то говорили, а Варя, обняв его, почему-то плакала. Слезка одна попала за шиворот и пробежала по спине – неприятно как-то. Оторвали от рояля зачем-то, так и не дав доиграть Реквием. Впрочем, он не сильно сопротивлялся, можно и так, без инструмента… все равно…
Что было потом? Наверное, не в этот же день. Потом… да, потом были похороны. Очень торжественные, только оркестр очень уж громко, нельзя так. И сколько слов несуразных, к Инне никакого отношения не имеющих. Для себя наверно, или про себя. Кладбище запомнил – Хованское… наверно, оттого, что в нем в землю всех «ховают». И непонятно зачем Инну… «заховали» в землю. Чтобы я не нашел? Чудаки, право же, мертвых не ищут, неужели они не понимают? Мертвые сами к тебе приходят, приходят, когда сильно захотят и разговаривают… а они этого не знают. Инна редко приходит, но она молчит. Просто рядом приляжет, голову мне под мышку пристроит и так лежит, а я боюсь пошевелиться, разбудить ее боюсь. Почему-то прежде она этого не делала, как начнет засыпать, так и спиной поворачивается…
И вообще… они, кажется, меня считают сумасшедшим, сдурели совсем. Я же все соображаю, и все помню… все – день за днем. Всю свою жизнь помню до мелочей. А они все равно меня за ненормального держат… или как это, за… неадекватно реагирующего. Это все врачи разные всякие заумные словечки, а у меня, как назло на верху нет энциклопедии, чтобы поинтересоваться их заумностями.
Врачей навезли. Как это, консилиум и Галина Петровна что-то крутилась между ними. Тоже из себя психолога корежила. Совершенно дурацкие вопросы пытались задавать, все ручку и карандаш подсовывали. Я что же им… или говорить не могу. Наверное могу, только я еще не пробовал – не хочу. Всяких крестиков-ноликов и прочую ерунду рисовал им. Каракули одним словом – пусть под них свою научную базу подводят, кретины.
И Люба тоже считает, что я псих, хотя делает вид, что все нормально. Внимательная. Всегда, когда ко мне на мансарду поднимается с едой или еще с чем, стучит о косяк, на случай если я голый, например. Тоже право, чудачка… между прочим, я под душем и сам могу помыться раз в неделю. Так в ванной о косяк не стучит, спину трет, а дальше… фиг тебе. Швед ее приезжал. Познакомили. Ничего мужик, только староват он для Любы – думаю, что лет сорок уже накапало ему. Я хотел с ним надраться до поросячего визга… для знакомства – как же… не дали. Ну, ничего, Миша иногда приносит, в кобуре мерзавчик спрячет, и приносит… это наш секрет. Придет, сядет и давай рассказывать свои ментовские новости… про тех, про этих. А мне-то по фигу, я все равно местных никого не знаю. Все забываю ему картину подарить, что ей здесь висеть.
Если они все думают, что я не знаю, что женился на собственной матери, и что родила она от меня братьев-детей, то они глубоко заблуждаются. Знаю я все это и не вижу в том ничего такого… Главное-то не в этом. Главное то, что я… о-по-з-дал. И все. Просто опоздал. Если бы не опоздал, то было бы все нормально… была бы и у меня мама и жена и сыны… и братья… большущая семья. И все было бы нормально. Только я опоздал. Никогда и никуда не опаздывал, а тут такая вот непруха случилась. На два часа раньше бы и все было бы в порядке, совершенно точно. Это все та сволочная тачка.
А то, что я с ними, со всеми не разговариваю… так им же от этого только польза. Я ничего не спрашиваю, им ничего не надо отвечать – это же здорово. По-моему, все люди так и должны жить… ну, не путаться в словах, а так… жить просто и все. Это же так просто – жить.
Или музыку слушать. Или самим играть на разных там инструментах... только совсем тихонько. Смешные все же они, я иногда спускаюсь в гостиную, когда сразу несколько человек приезжают, и играю им Реквием, а они сразу все уходят. Только вот Люба, вроде понимает, сидит и плачет. Ну, и правильно… это же Реквием, а не мазурка какая. Не могу вспомнить, как играть мазурку – я бы сыграл… чтобы не плакала Люба, и другие тоже… не уходили. А впрочем, пусть как хотят – мне совершенно все равно.
Юрка еще. Правильный мужик. Он как брат мне. Придет, обнимет, сядет рядом и сидим вот так. Вот с кем мне совсем хорошо, аж скулы от какой-то непонятной совсем… нежности, что ли, сводит. Мы так долго можем сидеть. Главное, он молчит, а я все понимаю. Понимаю, как ему теперь вместо меня тащить на себе все это дерьмо. Только не могу я ему сказать – бросай ты все, к едреней фене, приходи совсем ко мне жить. Будем сидеть вот так… и все будет очень хорошо… все хорошее в тишине рождается… и в музыке»
***
Юра действительно крепким мужиком оказался. И твердым, до упрямства к тому же. На корню загасил всякого рода домыслы и сплетни. Оформил все нотариально очень грамотно, как будто только этим всю жизнь и занимался. Похороны и поминки организовал по высшему разряду. Решил, что через год, к следующей осени памятник организует – перевезет готовый уже, что на участке в Болшево стоит. Когда он это решение объявил, то все вначале замахали на него руками – «как можно», да «полная ерунда». А только через месяц почему-то признали, что только такой памятник на могиле у Инны и должен быть – мертвая женщина-львица с крыльями. Почти гениальное решение, есть в этом что-то такое… как сказали бы скульпторы – образное решение.
Варя на второй же день после случившегося, предложила усыновить детей Сашиных. Никогда прежде не позволявший себе ничего грубого по отношению к жене, Юра так ее обматерил… потом, правда, извинялся долго.
«Ты что же друга моего живым хоронишь? Ну, башню человеку снесло, не впервой же. Прочухается. Это же Сашка, пойми. Он еще в жизни сможет такого наворочать. Пусть только оклемается малость. А он оклемается – точно я тебе говорю. Я постараюсь, все для него… пока опекунство придется все же оформить, за детьми присмотр нужен и… и, вообще. Мы еще вместе не всю водку, что нам отпущено в этой жизни выпили, понятно. Так и будет!»
Люба сняла свои концерты в Париже и прилетела в день похорон. Прилетела на несколько дней, да так и осталась. Макс Андерсен через месяц привез Тонечку. Теперь у Горбуновых дома целый детский сад. Макс пытался уговорить вернуться Любу, объясняя, что нельзя так вот контракты рвать, но Люба настояла на своем, и Макс уехал, обещая ждать хоть целый год. Но не больше.
Люба скоро превратилась в Сашину няньку и поселилась в Болшево в маленькой комнатке – «гостевой», в которой кроме узкой кровати, непонятно каких годов, и тумбочки ничего не было. Её это, кажется, не сильно волновало, все заботы были направлены на Сашу. Когда никто не приезжал проведать больного, дом погружался в какую-то молчаливую, сонную одурь, прерываемую только вечерами поздними, когда Саша начинал ходить из угла в угол у себя на мансарде или спускался вниз и тоже… или мерил шагами коридор от веранды до ванной. Дойдя до ванной, легонько стукался лбом в дверь и поворачивал обратно. И так мог часа два и три подряд. Либо садился к роялю, сразу же находил западающую клавишу, и тогда хлопающая клавиша вызывала гудение какой-то басовой струны. Тогда Люба подходила и садилась рядом на диван, спина Сашина распрямлялась, и сам он становился торжественным, будто сидел во фраке на большой сцене и исполнял одному ему слышную музыку. Люба тихо плакала от жалости. Также неожиданно Саша вставал, кланялся Любе и шел к себе наверх. После «концертов», сразу ложился спать и мог проспать часов двенадцать без движения.
***
