21. Александр
Вот и зима прошла. Московская, слякотная, тоскливая, совсем без солнечных дней. Только в середине февраля ударил мороз, постоял в раздумье пару дней, потом встряхнулся и побежал куда-то дальше на север. А следы, за ним заметая, три дня подряд шел пушистый снег. Залепил, завалил все, попутно переломав тонкие ветки на деревьях, а на четвертый день солнце весь этот белый наряд так заискрило, что глазам становилось больно от такого великолепия. И только один день. А потом снова потянулись серые-серые дни, один за другим, облаками низкими подгоняемые. Так почти и весь март прошел.
Саша проснулся оттого, что кто-то… скорее всего большой оркестр, играл его Реквием. Скрипок в оркестре почти не было слышно, зато медные и ударные инструменты звучали удивительно торжественно. И рояль где-то совсем на верхах выстраивал совсем незамысловатую, очень грустную тему. Да, это был его Реквием. Таким он его всегда хотел слышать.
От удивления Саша сел на кровати, поджав под себя ноги. Сел и стал слушать, время от времени неумелыми движениями, пытаясь дирижировать.
Начинало светлеть. Но не тем, ставшим привычным унылосерым рассветом, а заголубело вдруг нежно и робко. И вот уже финальная часть розоватыми бликами пробежала по стенам, по потолку…
Господи, да это же капель! Капель играет свою весеннюю симфонию. Когда сумела эта симфония вплестись в Реквием? Может быть, она всегда была - эта «Песня весны» в финале, только он никогда прежде до конца не слышал?
Саша вскочил с кровати и босиком, стараясь не наступать на скрипевшие половицы, подошел к балконной двери. Солнце, большое, радостное, ласково улыбнулась ему и потрепала по заросшей щетиной щеке.
Дверь за зиму немного повело от сырости и поэтому Саше пришлось повозиться, чтобы без шума открыть ее. Наконец, дверь распахнулась и «Песня весны» зазвучала в полную силу водосточных труб, теплого ветра и чириканья, проснувшихся и тоже одуревших от первого настоящего весеннего утра воробьев.
Саша стоял в легком оцепенении пока, наконец, не почувствовал, что мерзнет и что неплохо было бы одеться и тогда… тогда, снова слушать эту, ни с чем несравненную музыку.
Также тихо он прошелся по мансарде, стараясь ступать в такт музыке капели, подошел к небольшому платяному шкафу и открыл его. На обратной стороне шкафа, в зеркале почти во весь рост, отразились сосновые стены розовые от солнечных лучей, кусочек голубой лазури неба, и сам Саша. Саша в какой-то нелепой, в квадратиках и треугольниках, пижаме, лохматый, с почти полностью поседевшей гривой, с приличной бородой и изрядно похудевший. Он долго и удивленно рассматривал это «видение», потом, чуть дрожа начал раздеваться, посматривая во внутренности шкафа и выбирая, что бы такое на себя напялить, чтобы было…
Чтобы было что? Этот вопрос в голове возник так неожиданно, что музыка разом смолкла. Вернее, капель с крыши и по трубам продолжалась, воробьи бесились также… но музыки не стало.
Решение возникло внезапно, так ясно и четко очерчено, что Саша даже от удивления замотал головой. Что же он тут сидит, как… лешак какой, а ему нужно, просто жизненно нужно идти. Точно! Как же долго он не понимал этого. Ведь это так просто – встать, одеться и идти. Не важно, куда и зачем – главное, идти. Маленькое такое словечко, как «тик-так» в часах, что висят внизу в гостиной. Тик-так, тик-так… часы всегда ему говорили… «ид-ти, ид-ти», а он не понимал это. Даже странно.
Но теперь-то чего сидеть? Встать, одеться и ид-ти. И вперед!
Он еще раз заглянул в шкаф, теперь точно зная, что же ему необходимо. Равнодушно посмотрел на свою армейскую форму со всеми знаками отличия и медалями. И очень обрадовался, что даже не на вешалке, а так, просто внизу шкафа лежали его старенькие джинсы, в которых он обычно работал в саду. Обычно они находили себе место в прихожей, но сейчас каким-то образом перебрались к нему наверх. Здесь же была и куртка джинсовая. Под ними обнаружились его армейские, совсем мало поношенные ботинки. Пришлось изрядно перетряхнуть полки с бельем, чтобы, наконец, найти то, что с таким упорством искал – армейский тельник и берет. Они лежали на самой нижней полке под грудой старой, но еще годной для носки одежды.
Еще раз выглянув на улицу, что-то сообразил – достал свитер шерстяной и теплые носки. Носки эти он почему-то не разу не надевал, хотя и помнил, что кто-то когда-то ему их подарил. Так что пригодился подарок.
Оделся, проверил карманы. В куртке оказался гаечный ключ девять на одиннадцать, хромированный. Он ему почему-то улыбнулся, видимо вспомнив, что когда-то его долго искал и рычал при этом на всех, кто попадался под руку. Вот и он нашелся. Еще была какая-то мелочь, грязный носовой платок или тряпка – не стал выяснять, просто засунул обратно, и расческа без одного зубчика. Не глядя в зеркало, попытался как-то расчесать свою «гриву», при этом сломав еще два.
Вот теперь, кажется все. И часы внизу все также тикают – «ид-ти… ид-ти». Ну, и нечего думать – надо, так надо. Вот только присесть на минутку – полагается так, чтобы дорога скатертью… теперь пояс подтянуть, в последний раз посмотреть на стены и…
- Ну, вот все – тихо, но внятно произнес вдруг и сам же прислушался к звуку своего голоса, улыбнулся уголками губ, все. - Я - свободен.
Тихо прошел на балкон и в один мах прыгнул вниз, стараясь попасть на еще мокрую землю, а не на дорожку. Мягко приземлился, на секунду прижался к стене дома, будто оценивая обстановку. Также мягко, но, пружинисто ступая, побежал в дальний угол участка и взлетел с разбегу на забор. Краем глаза увидел каменный постамент и серую, в грязных потеках крылатую львицу. Но и она не произвела на него никакого впечатления – скульптура и скульптура, и что с того…
Уже на другой стороне забора, в глухом переулке, перевел дыхание. Достал из кармана берет, нацепил его на затылок… И пошел.
***
Ближе к полудню на горьковском шоссе, водитель большегрузного автомобиля, притормозил, увидев поднятый большой палец. Через лобовое стекло, показал пальцами – «сколько дашь?». Седой мужик, с бородой клочковатой в десантном берете на затылке, только вывернул карманы куртки и развел руками.
Водитель почесал затылок, для порядка матюгнулся и распахнул дверцу.
***
А почти двести лет назад
«В тот же день и час выходил за таганрогскую заставу, по большому почтовому Екатеринославскому тракту, человек лет под пятьдесят, с котомкой за плечами, с посохом в руках и образком Спасителя на шее, белокурый, плешивый, голубоглазый, сутулый, рослый, бравый молодец, какие бывают из отставных солдат, лицом на государя похож, «не так чтобы очень, а сходство есть», как сам покойный говорил Егорычу, бродяга бездомный, беспаспортный, родства не помнящий, один из тех нищих странников, что по большим дорогам ходят, на построение церквей собирают.
Имя его было Федор Кузьмич».
По версии писателя Мережковского это был Император Всея Руси Романов Александр. Александр 1.
