металлическими шторками. «Томограф, я внутри», - подумал Большое Дуло.
И началось! Сперва послышались звуки, напомнившие ему флотскую молодость – работу машинного отделения корабля, шум которого он никогда не спутает ни с чем. Где-то рядом тарахтели, скрипели, скрежетали неведомые механизмы, цокал компрессор. Потом еще более дикая какофония звуков обрушилась на его оголенную психику. Нет, то не начинающий школяр музыкалки неумело разучивал первые ноты, и даже не стая взбесившихся обезьян терзала музыкальные инструменты. Это было бесчеловечное, можно сказать, античеловеческое звуковое амбре - без ритма, без мелодии, словно рёв чудовищных инопланетных машин, победно ступающих на глотку хрипящего, умирающего человечества.
Большое Дуло стиснул зубы, пытаясь не шевелить руками, особенно больной, и, стараясь пропустить мимо себя вражеские звуки, отключил чувства и разум. Изнасилование мозга продолжалось как казалось ему, минут тридцать. «Хорошо, что у меня крепкая нервная система, закаленная лесной жизнью, а то бы с катушек слетел», - медленно, откуда-то из глубин подсознания всплыла мысль.
Его, словно вареного красного рака, вытащили из «пыточной камеры» в состоянии полубеспамятства. Откуда-то из другого мира, он услышал звуки, подобные гласу архангела: «Переломус метаэпифизус дисталиус!» Он судорожно сглотнул. «В ординаторскую!» - протрубил «архангел».
Снова скрип каталки, его везут в маленькую белую комнату. Теперь он сидит на стуле, левая рука на столе. В руку впивается шприц с лошадиной дозой кетонала. Тут же пробивает липкий пот, ему становится дурно. Его кладут на кушетку. Сквозь убегающее сознание Дуло слышит звонкие девичьи голоса. «Откуда они? Это гурии? Я что, в раю?» - мелькают обрывки мыслей в голове.
Его, бесчувственного, снова садят на стул. Гурии окружают со всех сторон. Они касаются его своими нежными телами, он ощущает прикосновение пушистых волос, чувствует тонкий запах духов, слышит биение их сердец. Одни держат, прижавшись к нему, чтобы он не упал, другие тянут больную руку за локоть, за кисть, крутят, вертят её во все стороны как пластилиновую. Он слышит хруст своих косточек, но ему не больно, даже приятно. Он не понимает, умер или еще живой.
И вдруг видения исчезают. Большое Дуло приходит в себя, сидя на стульчике и беспощадно икая.
- Ну вот, батенька, и всё, отмучились, - говорит ему человек - мумия. – Сейчас мы Вам поставим отходной укольчик и отправим в больничку долечиваться. – А к нам положить не можем: извините, ковид.
Он снова лежит на каталке в вестибюле, но подальше от «чумных». Окошко регистратуры напротив, в нем – Мудрая Сова. «А она красивая!» - рассматривает её внимательно: острые пушистые ушки, тщательно перебранные и уложенные перышки. Аккуратный клювик – нос с огромными бездонными глазами в роговой оправе. В глазах – вселенная. И этот милый шарфик, он чертовски ей к лицу.
- А можно, я еще полежу здесь, - Большое Дуло обращается к ней, не зная, как начать разговор. - У меня нет сил, надо восстановиться перед дорогой.
- Конечно, у меня полно работы, до конца смены далеко, Вы не мешаете, - отвечает она.
Он лежит и смотрит, как она ловко управляется с работой. Она это замечает, смущается и краснеет. Он тоже смущается, краснеет и отводит глаза.
- Давайте я расскажу что-нибудь из своих приключений, мне не в первой падать. – предлагает Дуло.– Тогда смена пролетит быстро и незаметно.
Сова соглашается и он начинает. Рассказывает в лицах, приподнявшись с каталки, размахивая руками. Как напала на него в лесу стая диких собак, устроивших засаду, как ходил с одностволкой на медведя, как блудил по ночной тайге, как замерзал в снегах без огня, как гонялся, задыхаясь, в горах за Черным Альпинистом, как тонул в горной реке, перевернувшись на пороге, как входил в горящую избу тушить огонь, как обостренно переживал потерю любви, смотря в блестящие хромированные стволы своего любимого Магнума 12*76.
Незаметно он почувствовал её рядом с собой. Как Сова вышла со своего места и подошла к нему, он не заметил. Она сидит рядышком, её рука в его руке, её большие глаза смотрят в его. Они такие огромные, что в них помещается весь его мир и он сам. Он что-то видит в глубине её прекрасных глаз, наклоняется, чтобы получше рассмотреть, и внезапно куда-то проваливается.
Где он, что он? Неужели он в глубинах её сознания или даже её души? Как он туда попал, как теперь выбраться назад? А надо ли? Впервые за много лет он чувствует единство с другим человеком и ему комфортно в нём. Так странно и так быстро это случилось. Неужели они они слились душами, стали единомышленниками, одним существом? Он – это она, а она – это он.
Это она отбивается окровавленной палкой от стаи собак; она подает пулевые патроны для стрельбы по бегущему медведю; она путеводной звездой выводит его из тайги; отогревает теплом души окоченевшие пальцы; осеняет Черных Альпинистов животворящим крестом, и те исчезают, превратившись в дым. Это она протягивает ему, тонущему, спасительную руку сквозь бурлящий поток, несёт бегом ведра с водой тушить огонь, это она ловким пинком ноги выбивает из его рук любимый Магнум 12*76 за мгновение до того, как он начинает стрелять.
Вместе с ней они спасают людей от новой болезни - напасти, вычищают волшебными метлами ковидо-чуму с планеты Земля со всеми этими:
- рогатыми вирусами,
- кашляющими розовой пеной людьми,
- угрюмыми автоматчиками,
- ревущими ковидомобилями,
- мрачными рептилоидами.
- Милая моя, люблю тебя, останусь с тобой, буду вечно твоим любящим Филином! Может рискнуть в третий раз, ведь, как известно, Бог любит Троицу. Давай улетим в твое уютное Совиное гнездышко, будем любить, будем обниматься, будем вечно вместе.
- Постойте, а как же Путин? – вскричит пытливый и внимательный читатель. - Тема с Президентом осталась нераскрытой. Где развязка, где отточенные формулировки, где полет мысли? Мы ждем «продолжения банкета»! Неужели мы все стали жертвой дешёвого маркетингового хода для привлечения внимания?
Конечно же, дружище, Путин здесь. Впереди на лихом коне, на пути к новым стратегическим успехам. Только если ты думаешь, что для того, чтобы влюбиться нужно благословение его, Папы Римского, Будды или ещё кого-нибудь, то ты сильно заблуждаешься.
Ибо ничего нет против великой силы любви. Там где тебя сразила стрела Амура, там и люби, мучайся, страдай. И будь счастлив. И неважно, чья и какая это эпоха.
А ковиды – они проходят. Я тебе говорю.
Спасибо матери твоей, что уничтожила любовь!
Карина росла в семье среднего достатка с добрыми родителями и братишкой. Была юная девушка стройной, с тонкими кистями, музыкальными пальцами, с длинными русыми волосами, а в светло-карих глазах в минуты радости вспыхивали жёлтые солнечные искорки.
В десятом классе разговоры одноклассниц в основном крутились вокруг парней, а нашей героине не хотелось поддерживать эту тему. После занятий спешила домой, по вечерам вместо прогулок в кампании сверстников сидела над решебником и, как орешки, щёлкала задачки, заранее начав подготовку в технический вуз. Правда, в средних классах её привлекали гуманитарные предметы, но литераторша была настолько бездарным преподавателем, что уничтожила любовь к литературе, а ведь в начальной школе Карина писала замечательные сказки, делала книжки и сама иллюстрировала. С приходом сильного математика с восьмого класса школьнице стал нравиться этот предмет. После решения очередной сложной задачи становилась чуточку счастливее, словно турист, преодолевший препятствие или певица, взявшая высокую ноту.
В свободное время любила слушать современную музыку, читать книги. Летом работала с родителями в садоогороде, в каникулы ездила к маминой сестре Люсе в большой старинный город на берегу Волги. Именно там, в августе, на пороге 11-го класса, познакомилась со сверстником, таким же стройным, высоким, только в отличие от неё черноволосым, с тёмно-карими глазами, быстрыми движениями и добрым сердцем.
Они были знакомы всего неделю, когда почувствовали, что жить друг без друга им трудно. Год писали письма. Она отправляла до востребования, а его послания вынимала из почтового ящика. Сотовые телефоны появились чуть позже, и стационарного у паренька не было. Письма были единственным мостиком, соединяющим души.
В Новый год семья Карины съездила к сестре и познакомилась с тем, кто вскружил дочке голову. Артур понравился. Умный, рассудительный, скромный, и никого не смутило, что был другой национальности. В русскоязычной семье Карины папа был наполовину мариец, мамин отец – белорус. Папины друзья были удмурты, а мамина подруга – еврейка, пишущая удивительные сонеты.
Летом Карина поступила в вуз, что находился недалеко от дома тёти Люси, а вот Артуру не повезло. Не хватило баллов для зачисления на бюджет. Про платное отделение речи не было. Отец погиб много лет назад, маме нелегко было одной поднимать двоих детей. Парень устроился на работу в спорт-кафе и планировал поступать на следующий год.
Встречи Карины с Артуром в том золотом сентябре были наполнены светлой радостью и тихим счастьем до тех пор, пока мать не столкнулась с юной парой на аллее парка.
– Это кто такая? – спросила, бесцеремонно оглядывая студентку с ног до головы.
– Я давно хотел познакомить вас, мама. Это моя девушка Карина.
– Карина? Почему не знаю ничего? Я всё время думала, ты с Айгуль встречаешься! – она жёстко взяла его под руку и потащила вперед. Девушка растерянно смотрела вслед…
На следующий день она выслушала объяснения Артура и выяснила, что Айгуль – дочь знакомых, которую с детства ему пророчили в жёны. Парень и девушка относились к этому с юмором и подыгрывали родственникам в их стремлении устроить будущее молодых. Айгуль была влюблена, но её избранником был другой.
Карина еле справилась с горькими чувствами, которые не дали уснуть после встречи с матерью любимого. Но через неделю увидела в коридоре корпуса яркую шатенку. Та шла навстречу быстрой походкой с лицом, перекошенным злобой, а глаза метали молнии. Девушке нестерпимо захотелось стать невидимкой или уменьшиться, как герои книжки Яна Ларри до размера ниже муравья, чтоб молнии пролетели над головой, не принеся вреда! Но женщина заступила дорогу и прошипела: «Где-то можем с тобой поговорить?» Карина провела её в пустующую аудиторию. Энергично жестикулируя, та обрушилась на студентку с речью, которая показалась обжигающей лавой.
Такого унижения Карина даже представить себе не могла! Оглушённая, потрясённая, она пятилась к двери, пытаясь защититься от натиска страшных несправедливых слов, а они, словно раскалённые стрелы, пронзали чистое доброе сердце невинной девушки. Последние слова пригвоздили к стене: «Я женю его только на татарке, а ты – шлюшка русская на километр к нему не смей подходить!»
Как бежала из аудитории, как несли ноги по широким улицам до съемной квартиры в том же доме, где жила семья тёти Люси, не помнит вообще. Чудом не попала под машину или троллейбус. Схватила сумку, заспешила на вокзал. Вечером приехала к родителям, ночь лежала без сна, не проронив ни слова, только утром горе вырвалось страшными рыданиями: «За что она так?» ...Потом была
