VI
Исповедь
Храм был выстроен по строгим пропорциям, где камень подчинялся числу, а свет воле мастера. Тяжелые своды поднимались над нефом, сходясь в высоком куполе, расписанном фресками и мозаиками, что мерцали в полумраке, словно застывшее золото.
Ряды деревянных скамей тянулись к амвону, аккуратно выверенные, как линии на чертеже архитектора. Свечи в бронзовых подсвечниках тихо потрескивали, и их пламя отражалось в гладком мраморе пола. Воздух был наполнен запахом воска и ладана, а тишина казалась почти осязаемой, плотной, как занавес перед началом представления.
Снаружи город кипел последними новостями. Стекался к каменным стенам храма, чтоб простится с безвременно почившим герцогом Террара. Герцога еще не доставили, к последней церемонии, но приготовления уже шли.
Возле подсвечников тихо ходили служки. Они меняли свечи, подрезали фитили, осторожно стирали пыль с бронзовых чаш, чтобы свет горел ровно и чисто. Их шаги почти не нарушали тишину, лишь шорох ткани да мягкий звон металла.
У амвона стоял священник в парче и багрянице. Ткань тяжело спадала складками, отливая глубоким красным и золотым в свете свечей. Он читал негромко, и голос его поднимался к куполу, теряясь в высоте.
Над ним, во всем величии, нависал образ сиятельного господа. В сиянии Света, золота и серебра. Мозаика и резьба создавали впечатление живого присутствия: фигура словно смотрела вниз с безмолвной строгостью. Золото отражало огонь свечей, усиливая блеск, и образ казался не просто украшением, а властью, воплощенной в камне.
И эта торжественная высота давила, не громом, не звуком, а самим своим величием.
По нефу, в тени колонн, скользнул незнакомец в темном плаще. Капюшон скрывал его лицо, и казалось, он старался раствориться в камне, будто в доме Господа пытался спрятать свой несмываемый грех.
Никто не обратил на него внимания. Служки продолжали свой тихий труд, пастор Сантино Гравальди не прерывал чтения, а свечи горели ровно и спокойно. Легкий шорох его шагов терялся среди прочих звуков, он был лишь еще одной тенью в пустом пространстве храма.
Незнакомец подошел к исповедальне и на мгновение задержался. Затем открыл дверцу и вошел внутрь. Тихий щелчок замка прозвучал едва слышно, но в этой тишине он показался отчетливым знаком: кто-то желал, чтобы Господь его услышал.
Соседняя дверца исповедальни щелкнула через короткое время. Господь начал слушать.
- Я слушаю, - раздался вкрадчивый голос из-за сетчатой перегородки.
- У меня нет грехов перед Богом.
Пауза. Тишина стала плотнее.
- Тогда зачем же ты пришел? - спокойно спросил пастор.
- Все убийцы становятся пламенем Пустоты?
- Элион прощает, и Свет Его нисходит на самые черные души. Убиенные же соединяются с Его божественным Светом.
- И Эцио Касскара?
- Что? - не понял пастор.
- И Арно диВернант?
Сквозь решетку было видно, как священник обернулся к незнакомцу.
- И Кастель Нерталли?
Даже затененное лицо выдало тревогу святого отца.
- И Чезаро Виракконти?
- Элион милостив, и души праведных наполнят Его Сияние, - ответил Сантино.
- И черная душа Алонсо Террара?
Гравальди пытался всмотреться в тень за деревянной перегородкой. Голос казался ему знакомым. Как шепот из прошлого.
- Граф Эстебан Ансарди… графиня Фарческа Ансарди… графиня Сперанца Ансарди… графиня Лукреция Ансарди…
Имена прозвучали как приговор. Голос незнакомца едва заметно дрогнул. На глазах выступили слезы.
- Они слились со Светом?
В исповедальне повисла тишина. Только тихий шорох и потрескивание церковных свечей нарушали ее.
- Похож на отца… - тихо произнес пастор. - Молодой граф Ансарди, - догадался Гравальди. - Анцио… Кажется, так звали сына графа?..
Это был не вопрос. Утверждение, вырванное из памяти тяжелым вздохом.
- Господь слушает, - тон прозвучал холодно и повелительно. - Не молчите, пастор.
- Мы были молоды… - начал священник тихо. - Горячи. Это была война. Граф воспротивился праву герцога…
Он говорил медленно, будто нащупывал слова в темноте исповедальни. Пастор словно искал оправдание, не только перед незнакомцем, но и перед самим собой.
- Мы не думали, что все зайдет так далеко.
- Решение герцога?
Пауза.
- Он поддержал мятеж… - промямлил пастор. - Герцог… - от тяжело сглотнул, - …бы в своем праве…
Голос пастора стал тише. Скованнее. В его интонации появилось что-то почти детское, страх и запоздалое понимание. Он будто ощутил присутствие Бога не как утешение, а как взор.
Словно все, что он годами скрывал от людей, теперь было открыто, и Господь слушал без снисхождения.
- Его повесили, словно вора в собственном доме! - голос Анцио сорвался и эхом ударил под сводами церкви. - Лишили титула и земель в угоду нечестивой прихоти!
- …герцог желал спасти республику от разорения. Избежать междоусобицы… избежать большего кровопролития… Мне жаль… - тихо произнес пастор, виновато склоняя голову.
- Жаль? - прошипел Ансарди. - Над его дочерьми надругались и утопили! - Он всхлипнул, сжимая зубы. - Его кастеляна разорвали лошадьми. Его слуг затравили собаками.
- Мне правда… очень жаль… Я молился за них всю оставшуюся жизнь.
Но Анцио уже не слушал. Арбалет, скрытый под плащом, лежал у него на коленях, взведенный, направленный к тонкой деревянной решетке. Пальцы уверенно держали механизм спуска.
- Господь примет их в свое Сияние… - неуверенно добавил священник. - Мне правда очень жаль. Я ничего не делал…
- Вы смотрели, как убивают мою семью, - произнес Анцио. Голос его стал ледяным.
Пастор попытался что-то сказать, но слова застревали в горле.
- Я спас… одну душу… - выдавил он наконец.
- Тогда вы подписали себе приговор.
Щелчок раздался резко и коротко. Стрела пробила деревянную решетку. Ткань парчи дрогнула. Карминовое пятно медленно расползлось по багрянице, и кровь закапала на холодный каменный пол исповедальни.
