остальные. А моё колено уже со всей силы вошло ему в пах. Не оглядываясь, я рванул прочь, но тут же споткнулся о выставленную ногу и кубарем полетел на мокрую траву…
…В чёрной пустоте, роняя кроваво-красные лепестки, медленно падал на землю поздний махровый пион. По его ярко-жёлтому нутру, припорошённому пыльцой, ползала крупная бабочка. Цветок всё быстрее приближался к земле, а бабочка бродила среди золотых пыльников, подёргивая крылышками.
— Да улетай же, глупая… — простонал я и пришёл в себя.
Болело всё. Лицо горело, спина была мокрой и холодной.
Тонкие пальцы Луладджи бережно ощупывали моё лицо и окровавленную голову.
— Тебе больно, Володенька? Где? Ты не молчи, хорошенький мой…
— Луладджа…
Опухшие, рассечённые губы не слушались, рот наполнился солёной кровью. Проглотив сгустки, я заплакал — скорее от обиды, чем от боли — и снова почувствовал себя багровым, почти чёрным цветком.
Последнее, что я успел почувствовать, — лёгкий, почти невесомый поцелуй, неумелый, по-детски безыскусный, моей любимой цыганской девочки.
***
Когда я выписался из больницы, город уже утопал в глубоких, сверкающих, точно толчёное стекло, сугробах.
Жёлтый тряский автобус с заиндевевшими окнами медленно привёз меня к замёрзшему озеру. Цыганского табора не было. И только на выбеленной морозом коре старой корявой берёзы я увидел карту — червонную даму, прибитую толстым ржавым гвоздём.
…Мне уже за пятьдесят. Я давно живу в другом городе, возвращаясь на родину лишь для того, чтобы постоять у могилы отца. Но всякий раз, когда рядом слышится неуловимо-неосязаемый шорох юбок и почти обязательное: «А позолоти-ка ручку, яхонтовый», я оборачиваюсь и среди равнодушной толпы жадным взглядом ищу ту, свою, светловолосую цыганочку… Луладджу.
***
«Тэ джином мэ яда судьба, палором на джявас» — если бы я знала свою судьбу, я не пошла бы замуж.
Беш тэ хас — садись есть.
Луладджа — цветок жизни.
Тсера — свет рассвета.
Гунари — воин.
